четверг, 9 мая 2013 г.

Московский муравей

Сегодня - день рождения Булата Окуджавы.
Когда я училась в 9-м классе, наш учитель истории - Анатолий Авраамович Берштейн, пригласил к нам в школу Булата Шалвовича. Это было событие, которого фактически не могло быть в 1979 году. Но оно было.
Вот как об этом рассказывает сам Анатолий Авраамович  Берштейн в своей книге "Оставайтесь после уроков":
  
Свидание с Окуджавой
Моя знакомая получила квартиру на первом этаже нового дома по адресу Безбожный переулок, дом 13. Получив от своего папы, директора чайной плантации в Грузии, очередную посылку с дарами Кавказа, она пригласила нас на вечеринку, приуроченную к новоселью. Выпив «Хванчкары» и «Тетры», заев мандаринами, чучхелой и диковинными фейхуа, пахнущими земляникой и ананасом, мы стали играть на гитаре и петь песни, перемежая грузинские, еврейские, блатные и Битлз. Кто-то запел:  «Виноградную косточку в теплую землю зарою…». «Да, кстати, - сказала вдруг хозяйка, -  а на шестом этаже Окуджава живет».  «Да, ну… Он же  где-то на Арбате». «Переехал». «Не врешь?» «Точно», - и называет номер квартиры. «Ух, ты…». «На каком, говоришь, этаже?», -  спрашиваю я. «На шестом. Хочешь зайти?». «А что здесь такого?.. Вот пойду и приглашу его к нам в школу». (В то время мне -26 лет, и я -классный руководитель 10-ого класса). 
Сказано – сделано: я встал, вышел из квартиры, сел в лифт, доехал до шестого этажа и позвонил в названный номер квартиры. Через минуту дверь открыли, на пороге стоял Окуджава. 
 «Здравствуйте»,  - сказал я. 

«Здравствуйте»,  - ответил он. 
«Булат Шалвович, уделите мне, пожалуйста, пять минут времени», - попросил я. 
Он  внимательно посмотрел на меня и после небольшой паузы сказал: «Ну, если только пять минут». Потом я сообразил: он впустил меня не потому, что был такой демократичный, скорее наоборот, и не потому, что поддался на мое неотразимое обаяние, просто, увидев домашние тапочки, подумал, что я  сосед. 
Мы прошли в ближайшую к входной двери комнату, сели в зеленого цвета кресла, Окуджава закурил «Приму».
О чем мы говорили, точно не помню: главное – я пригласил его к нам в школу, и он согласился. К гордости своей только скажу, что пробыл у Окуджавы  больше обещанных пяти минут. В какой-то момент в комнату вошла его жена. «Вот, познакомьтесь: это А.А.  – учитель, а это моя жена, Оля»,  - Окуджава нарочно подчеркнул мое отчество, назвав жену только по имени. «Анатолий», - попытался поправить я. «Нет, нет, - настаивал Окуджава, - Вы учитель, вас положено по имени-отчеству». Мне до сих пор  кажется, что он немного издевался.    

Через несколько месяцев Окуджава приехал к нам на встречу в школу. Потом он признался: если бы я настаивал, форсировал, названивал, назначал сроки, был бы нетерпелив, ничего бы не вышло. Но я выдержал испытание – ждал, и Окуджава приехал. 
Атмосфера, как ни странно, была без ажиотажа, что меня даже злило: настолько «зажрались», что приезд Окуджавы воспринимают буднично. Но в зале, конечно, аншлаг: никого не нужно было загонять.
Мы договорились с Булатом Шалвовичем, что  петь он не будет –только разговаривать. Он рассказал всякие интересные истории из жизни, чем-то похожие, как и все подобного рода, записанные на «внутренний магнитофон», не раз воспроизводимые, байки. Потом ответил на вопросы.  -  «Почему Вы ушли из школы, ведь Вы проработали там учителем литературы шесть лет?».  

 «Я любил детей, любил литературу, любил ее преподавать…Но не любил учительскую». 
 «Вы недавно были в США. Что Вы можете сказать об американской системе образования?». 
 «Американские школьники значительно меньше знают, чем наши. Но они значительно больше умеют. Там нет погони за экстенсивными знаниями, только то, что нужно для жизни. Там все специализированно. Нет специалистов лучше, чем американцы. Американский профессор, условно буквы «А», знает о ней все, но о букве «Б» он уже почти ничего  не знает». «Как Вы относитесь к литературной критике?»
 «Очень хорошо: критик, зачастую, толкователь литературного произведения, проводник между писателем и читателем. Только она должна быть обязательно доброжелательной, критик должен любить писателя».
«Даже таких, как Иван Шевцов?»
«Я же говорил о писателях. А так - есть такие ситуации, когда надо  руки вязать».  

Через часа полтора разговора кто-то, не выдержав, попросил: «Булат Шалвович, может быть, что-то споете?».
«Вы знаете, мы договаривались с вашим учителем, что будет только беседа, а не концерт, поэтому я не взял гитару».
 «Вообще-то,  мы взяли гитару. На всякий случай».
 «Ай, яй, яй… Так не честно. Рояль  в кустах. Ну, давайте вашу гитару».
Он взял гитару, стал ее настраивать, по ходу дела рассказывая, как учился играть, и как не научился до сих пор.
Эта дежурная история была как раз одна их тех, что была «записана на магнитофон».
Окуджава начал петь. Песни были совершенно новые, только что написанные. Мы были очень горды этим обстоятельством. Он спел: «про дураков»,  помечтал о «друзьях в кабинетах» и о том, «как сочинял исторический роман». Как мы не просили что-нибудь еще – полноценного концерта не получилось.
В следующий раз мы встретились через пару лет уже в другой школе: Окуджава повторил кое-что из «записанных» историй, больше рассказывал о своей прозе, ничего так и не спел: это было время, когда он прекратил писать стихи  и выступать с концертами. 
Наконец, через год мы встретились еще раз. Получилось так,  что в нашей театральной студии, которая была создана еще в школе, но потом, когда  в ней задержались выпускники, превратилась в настоящий молодежный театр, решили ставить спектакль «Монологи о войне» по стихам и прозе Окуджавы. Почти весь спектакль шел под музыку Баха, Моцарта, Шуберта и Рахманинова. На один из первых прогонов мы пригласили автора. 
Пикантность ситуации заключалась в том, что он только что вернулся из Ленинграда, где смотрел спектакль знаменитого тогда местного ТЮЗа, который так и назывался «Будь здоров, школяр!». Отрывки из этой повести  вошли и в наш сценарий. 
Весь спектакль я не столько смотрел на сцену, сколько наблюдал за Окуджавой. Он тоже, казалось, на сцену не смотрел, а сидел почти весь спектакль, прикрыв лицо рукой. 
После сказал: «Я, конечно, не буду говорить, что ваш спектакль –верх театрального искусства, конечно, в Ленинграде поставили профессиональнее, да и актеры лучше подготовлены. Но зато у вас есть атмосфера, я вспомнил себя молодым и снова пережил то время. Даже плакать захотелось. Может, это потому, что стихи  читаются  под такую замечательную музыку. Спасибо вам за это».
У нас не было причин сомневаться в его искренности, и мы были счастливы. Мой собственный «пир духа» продолжился и после, когда Окуджава предложил подбросить меня к метро на своих жигулях ( кажется, бардового цвета). Мы немного отъехали, и я  все же спросил: «Булат Шалвович, Вам на самом деле спектакль понравился, или Вы похвалили из деликатности, чтобы поддержать ребят, не обидеть?»  «Нет, я сказал правду, - ответил Окуджава, - и  по поводу атмосферы и моего эмоционального состояния. Хотя, конечно, не все актеры хорошо читали стихи». «А почитайте  сами», - набравшись смелости, попросил я. После небольшой паузы Окуджава остановил машину и  начал читать. Его интонация, акценты настолько отпечатались в памяти, что я смог практически аутентично передать их на следующей репетиции.   

…Моя личная история с Окуджавой на этом не закончилась: я изредка  позванивал, узнавал, когда будут его концерты или встречи с читателями. Как-то перед отпуском он предупредил меня, что осенью в трех номерах в журнале «Дружба народов» выйдет его новый роман «Свидание с Бонапартом». Попросив заранее знакомого киоскера оставить мне осенние номера,  летом я уехал проводить свой огромный, на зависть всем остальным,  учительский отпуск. Приехав в Москву, выясняю: «Свидание с Бонапартом» уже выходит  в летних номерах. Я был раздосадован до такой степени, что решился позвонить Окуджаве. 
«Булат Шалвович, Вы меня дезинформировали: обещали, что роман выйдет осенью, а он вот уже выходит. Меня же не было в Москве, в результате я остался без Бонапарта». «Приезжайте через месяц, я вам дам все номера»,  - несколько раздраженно сказал Окуджава. 
Через месяц я снова явился в дом Булат Шалвовича. Такое впечатление, что раздражение  его, не то на меня, не то вообще, не прошло. Не приглашая меня зайти, отбросив, мешающуюся под ногами собачонку, он быстро зашел в комнату с зелеными креслами и вынес оттуда переплетенный роман. 
Это была мое последнее свидание с Окуджавой.
Кроме этого переплета в оранжевом коленкоре и пары любительских снимков общего плана во время первой нашей встрече в школе, больше ничего осязаемого на память не осталось: ни совместных фотографий, ни даже книги с автографом. Неловко это было. Не принято. Даже не думалось в этом направлении. Сейчас жалею. 
 
 

 1978, 1981, 1983-84 годы, Москва

Текст здесь