среда, 28 сентября 2016 г.

Осень 1812 года. Наполеон в Москве

Первым и единственным в Отечественной войне 1812 года генеральным сражением было Бородинское сражение, которое произошло 26 августа (7 сентября). За день боя русская армия нанесла тяжёлые потери французской армии, но и сама потеряла почти половину личного состава регулярных войск. На следующий день после Бородинского сражения главнокомандующий М.И. Кутузов приказал войскам отступить по направлению к Москве на Можайск с твёрдым намерением сохранить армию.
Приближаясь от Бородина к Москве, русские солдаты, как и весь русский народ, ждали нового сражения под стенами древней столицы. “Златоверхая Москва расстилалась вдали по всему горизонту перед нашими глазами на необозримое пространство и, казалось, вопияла к сынам своим защитить ее неприкосновенность. Один вид этой прекрасной и древней столицы Русского Царства в состоянии был вдохнуть в воинов отчаянное мужество для ее защиты” (Радожицкий И.Т. “Походные записки артиллериста 1812 – 1816”).

1 (13) сентября русская армия встала лагерем перед Москвой: правый фланг армии располагался у деревни Фили, левый - перед селом Воробьёвым на Воробьевых горах, центр между селениями Троицким и Волынским, арьергард на реке Сетунь. Протяжённость линии фронта составляла около четырёх километров. Осмотрев эту диспозицию с Поклонной горы, руководство армии пришло к выводу о том, что данная местность не годится для решающего сражения: сообщение между частями армии было сильно затруднено глубокими оврагами и речкой Карповкой. В ночь на 2 (14) сентября в избе филёвского крестьянина А. Фролова собрался военный совет. Обсуждался вопрос сдачи Москвы без боя.
Приводились доводы за отход без сражения (Барклай-де-Толли) и за решающую битву (Бенигсен), но окончательный итог обсуждению подвел М.И. Кутузов: “С потерею Москвы не потеряна еще Россия. Первою обязанностью ставлю себе сохранить армию, сблизиться с теми войсками, которые идут к ней на подкрепление, и самым уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю. Поэтому я намерен, пройдя Москву, отступить по Рязанской дороге. Знаю, ответственность падает на меня, но жертвую собою для спасения отечества. Приказываю отступать! ” (Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия).
Военный совет в Филях Художник А.Д. Кившенко
Приняв на себя неподъемную ответственность за сдачу французам древней русской столицы, Кутузов плохо спал после совета, ворочался на жесткой походной постели и приговаривал: “Ну, доведу же я проклятых французов… они будут есть лошадиное мясо”. В последний раз Москва была занята иностранными войсками ровно за 200 лет до этого, во время польско-литовской интервенции.
В течение двух предыдущих дней, 30 и 31 августа (11-12 сентября), москвичи с горечью покидали родной город. Они шли по Рождественке и Мещанским улицам к Крестовской заставе и далее по Троицкой дороге на Троице-Сергиеву лавру и Ярославль. Александра Назарова, послушница Богородице-Рождественского монастыря, вспоминала: “Тянулись обозы за обозами, ехали дорожные экипажи, шли толпы пешеходов с мешками да с узлами: всякий спасал, что мог захватить из своего добра. Женщины несли детей на руках, все покидали с плачем Москву: просто стон стоял в народе”. Согласно отчёту полиции, в Москве осталось всего около 6200 мирных жителей - 2,3% от довоенного населения города.
Свидетели описывали следующий эпизод, вошедший позднее в московские легенды: в крыльях медного двуглавого орла, украшавшего шпиль Сухаревой башни, запутался домашний ястреб со связанными лапами. Он долго бился и пытался вырваться, но в итоге ослабел и издох. “Собравшийся там народ говорил: вот так-то и Бонапарт запутается в крылах русского орла” (Любецкий С.М. Русь и русские в 1812 году).
Под покровом ночи с субботы 31 августа (12 сентября) на воскресенье 1 (13) сентября из Кремля на Вологду по Ярославской (Троицкой) дороге отправился обоз из 300 подвод, груженных драгоценными украшениями, драгоценной патриаршей библиотекой, а также старинными иконами и церковной утварью, собранными с монастырей и приходских храмов Москвы. Его конечной целью был вологодский Спасо-Прилуцкий монастырь. В Троице-Сергиевой Лавре к обозу присоединились новые подводы, груженные ценностями из Лавры. Утром 1 (13) сентября по Владимирской дороге выехал московский викарий преосвященный Августин (Виноградский) с тремя наиболее чтимыми иконами Божьей Матери – Владимирской, Смоленской и Иверской.
Сразу после военного совета в Филях Кутузов приказал всем обозам русской армии выступать через Москву на Рязанскую дорогу, а войскам двигаться вслед за обозами, не дожидаясь рассвета. Кавалерийскому отряду барона Ф.Ф. фон Винцингероде, немца на русской службе, было поручено отступать на Владимирскую дорогу “как для прикрытия жителей, вышедших со своим имуществом, так и для обеспечения всех сокровищ государственных, в сем направлении отосланных”.
Военный совет в Филях Художник А.Д. Кившенко
Отходя по Рязанской дороге, русская армия была защищена течением реки Москвы, что практически исключало возможность нападения на нее с фланга. Противник мог атаковать только тыл отступающей армии. Командующему отрядами прикрытия генералу М.А. Милорадовичу было приказано любым путем как можно дольше задержать продвижение французов.
Оставление Москвы далось солдатам очень непросто: они оставляли древнюю столицу, духовный центр всей Российской Империи. И, несмотря на то, что они по-прежнему верили в то, что Кутузов спасет Москву, этот шаг надолго остался в их памяти. Войска шли двумя колоннами. Первая двигалась через Каменный мост и Замоскворечье, вторая - через деревянный Дорогомиловский (ныне - Бородинский) мост по направлению к Кремлю и далее по набережной мимо Воспитательного дома. Перейдя через Яузский мост, войска смешались с уходящим из Москвы мирным населением и следовали далее к юго-восточным заставам Камер-коллежского вала. Обе колонны встретились у Покровской (ныне Абельмановской) заставы на юго-востоке города. Арьергард русских войск, прикрывавший отступление русских войск через Москву, к 12 часам дня 14 (2) сентября растянулся от Поклонной горы до Воробьевых гор.
“По выезде из Москвы светлейший князь велел оборотить лицом к городу дрожки свои и, облокотя на руку голову, поседевшую в боях, смотрел с хладнокровием на столицу и на войска, проходившие мимо него с потупленным взором, они в первый раз, видя его, не кричали ура” (Радожицкий И.Т. “Походные записки артиллериста 1812 – 1816”).
Оставление Москвы. Художник А. Семенов
2 (14) сентября генерал Милорадович уведомил маршала Иоахима Мюрата, что Москва оставлена русской армией без боя и является открытым городом. Вечером Мюрат ответил согласием на перемирие до 7 часов утра 3 (15) сентября. Французы были убеждены, что захват ими Москвы означает окончание войны.
По приказу Милорадовича, вечером 14(2) сентября отступавшие солдаты подожгли баржи, груженные сеном и казенным хлебом, стоявшие на Москве-реке у Замоскворечья. Считается, что именно горящие баржи стали причиной пожара, вспыхнувшего в Замоскворечье еще до вступления в город авангарда французской армии.
Русские войска под командованием Кутузова, переправившись через Москву-реку, перешли с Рязанской на Калужскую дорогу и двинулись на Подольск. Величайший мастер военной хитрости и конспирации, Кутузов приказал оставить на Рязанской дороге под видом прикрывающих отход армии частей два казачьих полка под командованием полковника И.Е. Ефремова. Они получили особое задание - привлечь к себе внимание французов. Умелые действия этих полков обманули командовавшего передовыми частями Великой армии дивизионного генерала Франсуа Себастьяни, и благодаря этому несколько дней французы пребывали в уверенности, что русская армия отступает на Рязань.
Переходя через Каширскую и Серпуховские дороги на Калужскую, Кутузов тоже оставил на них по два казачьих полка. Эти четыре полка получили задание отступать по этим дорогам на юг. Только в ночь на 10 (22) сентября Себастьяни, дойдя до Бронниц, доложил Наполеону, что он потерял русскую армию. Так “старый лис Севера” (прозвище, придуманное Кутузову Наполеоном) сумел обмануть французов. Не зря Кутузов в августе, еще только прибыв в армию, сказал о своем грозном противнике: “Победить не берусь, перехитрить попробую!”.
С уходом армии из Москвы в городе начались беспорядки. Князь Д.М. Волконский в своем дневнике так описывал Москву, ставшую открытым городом: “Выходящие из Москвы говорят, что повсюду пожары, грабят дома, ломают погреба, пьют, не щадят церквей и образов, словом, всевозможные делаются насилия с женщинами, забирают силою людей на службу и убивают. Горестнее всего слышать, что свои мародеры и казаки вокруг армии грабят и убивают людей - у Платова отнята вся команда, и даже подозревают и войско их в сношениях с неприятелем. Армия крайне беспорядочна во всех частях, и не токмо ослаблено повиновение во всех, но даже и дух храбрости приметно ослаб с потерею Москвы”.
При входе в Москву 2(14) сентября французская армия насчитывала всего 90 000 человек. Наполеон мог рассчитывать только на предложения о мире от русского императора Александра. Усталые солдаты надеялись на зимовку в богатом и гостеприимном городе. Военный медик Франсуа Мерсье так вспоминал о зрелище, которое открылось 2 (14) сентября французской армии с Поклонной горы: “Было уже около двух часов дня; яркое солнце отражалось тысячами цветов от крыш распростертого внизу обширного города. При виде этого зрелища, пораженные им французские солдаты могли только воскликнуть: “Москва! Москва!”, подобно тому, как моряки, когда приближаются к концу долгого и утомительного плавания, кричат: “Земля! земля!”<…> (Мерсье Ф. Французы в России. “Воспоминания о кампании 1812 года и о двух годах плена в России”).
Москва 12 сентября 1812 года. Гравюра Фабер-дю-Фора
Сезар Ложье, офицер итальянской королевской гвардии, так описывал приближение французской армии к Москве: “При имени Москвы, передаваемом из уст в уста, все толпой бросаются вперед, карабкаются на холм, откуда мы слышали этот громкий крик. Каждому хочется первому увидеть Москву. Лица осветились радостью. Солдаты преобразились. Мы обнимаемся и подымаем с благодарностью руки к небу; многие плачут от радости, и отовсюду слышишь: “Наконец-то! Наконец-то Москва!” (Ложье де Беллекур, С. “Дневник офицера великой армии в 1812 году”).
Наполеон со свитой прибыл на Поклонную гору и, увидев лежащую перед ним Москву, воскликнул: “Вот, наконец, этот знаменитый город!” Все наполеоновские кампании заканчивались захватом неприятельских столиц. После этого наступал мир. Однако в России все было иначе.
Стоя на Поклонной горе, Бонапарт напрасно до двух часов пополудни ждал депутации ”бояр” с ключами от города. “Может быть, эти жители даже не знают порядка сдачи?” - удивлялся французский император. Москва была пуста: “Нигде никого не было видно, не слышно было ни малейшего шума в этом огромном и многолюдном городе. Триста тысяч жителей как будто находились в заколдованном сне. Это было безмолвие пустыни!” (Ф.-П. де Сегюр. “История похода в Россию. Мемуары адъютанта”).
Первыми в город вошли передовые части 4-го корпуса французской армии под командованием вице-короля Италии, шурина Наполеона Евгения Богарне. Они двигались через Тверскую (Петербургскую) заставу на северо-западе Москвы. Одновременно через Дорогомиловскую заставу, по Арбату и Воздвиженке к Кремлю проследовали три корпуса резервной кавалерии французского авангарда под командованием неаполитанского короля маршала Мюрата. “Он проник со своими кавалеристами в этот город, представлявший как будто гигантское тело, еще нетронутое, но уже не живое <…>
Молча рассматривали они этот могучий город, который нашли бы замечательным даже в том случае, если бы встретили его в богатой, населенной стране. Но здесь, среди этой пустыни, он показался им еще более удивительным. Их поразил сначала вид стольких великолепных дворцов, но они тотчас же обратили внимание, что эти дворцы перемешиваются с лачугами” <…> (Ф.-П. де Сегюр. “История похода в Россию. Мемуары адъютанта”).
Командир 2-го кавалерийского корпуса генерал Себастиани по приказу Мюрата около двух часов дня занял Кремль, после чего отправился через Рогожскую заставу на Владимирскую дорогу, где находился в течение последующих трех дней. Через Тверскую (Петербургскую) заставу на Дмитровскую дорогу направился 3-й корпус конных егерей маршала Эмманюэля Груши. Через Калужскую заставу по Якиманке проехал с саблями наголо 5-й кавалерийский корпус польского генерала Юзефа Антония Понятовского. Поляки распределились по городу и выставили пикеты на городских заставах Камер-Коллежского вала, у Яузского моста, у Сухаревой башни, Голицинской больницы и т.д. Польская дивизия генерала Мишеля Клапареда пересекла Москву и вышла к Покровской заставе, заняв Покровский монастырь в Рогожской части.
Вслед за авангардом Мюрата 14 (2) сентября в Москву вступила молодая императорская гвардия под командованием маршала Франсуа-Жозефа Лефевра, которая расположилась в Сенатском дворце Кремля, выставив посты на Кузнецком мосту и Лубянской площади. Основная часть наполеоновской армии провела ночь с 14 (2) на 15 (3) сентября за Дорогомиловской заставой. Русский арьергард, ночующий в то же время недалеко от нее, у деревни Панки по Бронницкой дороге, наблюдал разгорающийся пожар Москвы. По воспоминаниям одного из артиллеристов, “уже большая часть горизонта над городом означилась пламенем: огненные волны восходили до небес, а черный густой дым, клубясь по небосклону, расстилался до нас. Тогда все мы невольно содрогнулись от удивления и ужаса” (Радожицкий И.Т. “Походные записки артиллериста 1812 – 1816”).
Возвращение из Петровского дворца. В.В. Верещагин
Переночевав в Дорогомиловской слободе, Наполеон въехал в Москву в сопровождении старой гвардии в 7 часов утра 15 (3) сентября. Проехав через Дорогомиловскую заставу, он проследовал по Арбату и под звуки Марсельезы через Боровицкие ворота въехал в Кремль. Рядом с ним находился шеф молодой гвардии Адольф Эдуард Казимир Мортье, поменявшийся местами с Лефевром, который обычно командовал старой гвардией.
В тот же день в Москву вошли основные силы французской армии. Основная часть 4-го корпуса Богарне прибыла в Москву через Пресненскую заставу и расположилась на Тверском бульваре, где был устроен лагерь под открытым небом. Молодые деревья, высаженные здесь 10-12 лет назад, пошли на костры, на которых варились суп и каша. 1-й корпус под командованием ”железного маршала” Луи Николя Даву, пройдя Якиманскую часть города, разместился в Новинской части, в районе Пресни.
3-й корпус маршала Мишеля Нея несколько дней находился в северо-западных пригородах Москвы, вне Камер-Коллежского вала, и вошел в город не раньше 4 (16) сентября. Ему было приказано перекрыть Рогожскую, Покровскую, Спасскую, Симоновскую, Даниловскую и Серпуховскую заставы для прикрытия Подольской, Бронницкой и Владимирской дорог.
В тот же день военным губернатором Москвы был назначен маршал Мортье, комендантом крепости и города - дивизионный генерал Антуан Дюронель, “интендантом города Москвы и Московской провинции” (гражданским губернатором) - Жан-Батист Лессепс, дипломат, бывший генеральный комиссар по торговым делам и поверенный в делах Франции в Санкт-Петербурге, родившийся в России, прекрасно знавший русский язык и русскую действительность. Были утверждены 25 человек из русского населения, которые стали членами муниципалитета, не имевшего никакой власти. Мэром города был назначен купец 1-й гильдии П.И. Находкин. Разместился муниципалитет в доме канцлера Н.П. Румянцева на Маросейке, 17. Наполеон старался делать вид, что остается в Москве надолго и только ждет от Александра I сообщения о мире.
Зарево Замоскворечья. В.В. Верещагин
Лессепс был бессилен наладить мирную жизнь в горящем городе, как того желал император. Ему было необходимо обеспечить армию запасами продовольствия и снизить вероятность сопротивления местного населения. Лессепс старался наладить мирные отношения с жителями Москвы, поощрял торговлю, пытался облегчить участь москвичей, лишившихся крова над головой. По свидетельствам современников, он “предотвратил много зла, в частности выпуск фальшивых денег, разграбление большого количества мелкой монеты и уничтожение архивов, спасенных от пожара. Именно почтенный г-н де Лессепс, больше чем кто бы то ни было воспротивился провозглашению освобождения крестьян <…> Он показал при этом, что не забыл того гостеприимства, которым пользовался в России в течение 30 лет” <…> (А. Коленкур, “Поход Наполеона в Россию”).
Под выпуском фальшивых денег имеется в виду экономическая диверсия против России, задуманная Наполеоном еще в 1810 году. За два года, предшествующие российской кампании, в секретных парижских типографиях было отпечатано большое количество фальшивых ассигнаций достоинством 25, 50 и 100 рублей. Перед началом кампании их раздали солдатам и офицером Великой армии. Выпуск фальшивых денег пытались наладить и в Москве, но этого не случилось благодаря противодействию Лессепса. Из-за этого он даже вступил в конфликт с главным интендантом французов П. Дарю. Когда в октябре русские войска вступили в Москву, первым делом из обращения были изъяты фальшивые ассигнации на сумму в общей сложности около 5 тыс. рублей, но, несмотря на это, окончательно они вышли из оборота только после денежной реформы С.Ю. Витте 1893-1897 годов.
Главной задачей администрации Наполеона стала борьба с вспыхнувшим в Москве пожаром. Тушением огня занимались и военные, и гражданские. Пожар быстро распространялся по городу, поскольку большинство домов в Москве были все еще деревянными (наследие петровского, более чем столетней давности, запрета строить в Москве дома из камня во время строительства Санкт-Петербурга). Стремясь придать деревянным зданиям солидный вид, их обшивали снаружи тонкими пластинами мрамора или покрывали толстым слоем штукатурки так, что они выглядели каменными. Такие дома сгорали даже быстрее, чем обычные старомосковские двухэтажные избы.
Пожар-Москвы. Гравюра Жебеле
В Китай-городе единственным уцелевшим от пожара зданием был Воспитательный дом, к которому не подпустили огонь его главный смотритель И.А. Тутолмин и его подчиненные. Здание Гостиного двора походило на “исполинскую печь, из которой вырывались густые клубы дыма и языки пламени” (Катаев И.М. “Пожар Москвы 1812 года”). Пожар подступал к Кремлю, и потушить его было невозможно, так как по приказу губернатора Москвы Ф.В. Ростопчина все ”огнеспасительные” снаряды, а также пожарные части, были вывезены из города. Наполеон приказал маршалу Мортье, назначенному московским генерал-губернатором, во что бы то ни было потушить огонь. На Красной площади его удалось замедлить, и Бонапарт провел ночь с 3 (15) на 4 (16) сентября в Московском Кремле, в парадных покоях императора Александра I.
Однако, на следующий день, 4 (16) сентября, Наполеон вынужден был покинуть Кремль из-за того что пожар охватил весь Китай-город. Французский император покинул Кремль пешком, без свиты, на Арбате заблудился и, едва не погибнув в пожаре, переправился через Москву-реку по плавучему мосту возле села Хорошева. Пройдя мимо Ваганьковского кладбища, к вечеру он добрался до Петровского дворца.
Ночь с 3 (15) на 4 (16) сентября стала для москвичей “страшной ночью”. Ураганный ветер разнес огонь по всему городу: “В несколько часов этот огненный океан истребил приречные кварталы, всю Солянку, а с другой стороны ту же картину представляли Моховая, Пречистенка и Арбат” (Ложье де Беллекур, С. “Дневник офицера великой армии в 1812 году”).
Французский эмигрант шевалье д'Изарн, постоянно проживавший в Москве, вспоминает: “В среду, утром, к девяти часам, поднялся со страшной силой северный ураган; вот когда начался большой пожар. Из моих окон видно было, как сперва огонь вспыхнул на той стороне реки, гораздо позади Комиссариата, и потом начал распространяться мало-по-малу по направлению ветра; в один час огонь разнесся в десять различных мест, так что все огромное пространство по ту сторону реки (Замоскворечье), застроенное домами, превратилось в море пламени, волны которого бушевали в воздухе, разнося повсюду опустошение и ужас. В то же время пожар снова вспыхнул в городе (Китай-Городе) еще с большею силою, чем в первые дни. Особенно там, где были лавки, огонь нашел себе обильную пищу в товарах, которые были заперты там” (Катаев И.М. “Пожар Москвы 1812 года”).
Московский пожар. Художник А.Ф. Смирнов
Главный смотритель Воспитательного дома генерал-майор И.А. Тутолмин в своем донесении императрице пишет: “Был самый жесточайший пожар; весь город был объят пламенем, горели храмы Божии, превращались в пепел великолепные здания и домы; отцы и матери кидались в пламя, чтобы спасти погибающих детей, и делались жертвою их нежности. Жалостные вопли их заглушались только шумом ужаснейшего ветра и обрушением стен. Все было жертвою огня. Мосты и суда на реке были в огне и сгорели до самой воды. Воспитательный Дом <...> со всех сторон был окружен пламенем. Все окрестные строения пожираемы были ужасным пожаром; пламя разливалось реками повсюду <...> и ночь не различалась светом со днем”.
Наутро 6 (18) сентября пожар, уничтожив три четверти города, стих. В Москве все еще осталось достаточно много жилых зданий для размещения французской армии. В тот же день Наполеон вернулся в Кремль. Начались поиски поджигателей, около 400 человек из низших сословий было расстреляно.
Положение Наполеона с каждым днем становилось все более тяжелым. Французам не хватало жилья, медикаментов, продовольствия. Меры, предпринятые Лессепсом, способствовали наведению порядка и были вполне достаточны для заключения мира, но явно недостаточны для длительного пребывания французов в Москве и продолжения войны. Участились случаи мародёрства со стороны солдат французской армии и местного населения, сначала вызванные желанием поживиться, впоследствии - стремлением выжить в условиях начавшегося голода. В православных храмах были устроены конюшни и казармы для солдат.
Наполеон почти каждый день объезжал верхом различные районы города и посещал окружающие его монастыри, посетил Воспитательный дом и беседовал с его начальником Тутолминым. На его просьбу о написании рапорта патронессе Воспитательного дома вдовствующей императрице Марии Федоровне Наполеон не только ответил разрешением, но и попросил при этом написать императору Александру, что он хочет мира. В тот же день, 6 (18) сентября, чиновник Воспитательного дома беспрепятственно проехал через французские сторожевые посты с рапортом в Санкт-Петербург.
Наполеон сделал три попытки сообщить русскому царю о своих миролюбивых намерениях – первую через Тутолмина, вторую через помещика Ивана Яковлева, отца Александра Герцена, и, наконец, через маркиза Жака де Лористона, французского посла в Росси до войны. Однако ни на одно свое письмо он не получил ответа.
К началу октября Наполеону стало ясно, что заключить мирные соглашения с русскими не удастся. Французские войска, расквартированные в Москве и окрестностях, стали голодать, потому что попыткам наладить поставки продовольствия активно мешали русская армия и гражданское население. К тому же резко ухудшилась погода, начались заморозки, а теплого обмундирования у Великой армии не было. К тому же большое беспокойство императора вызывали пьянство, мародерство и моральное разложение солдат. Наполеон принял решение оставить Москву.
“Ни одна столица мира, которую доселе покорял Наполеон, не оказывала ему такого приема. Берлинцы стояли шпалерами, когда тот вступал в город, и кланялись. Русские и на себя и на врага нагоняли ужасы апокалипсиса. При этом ни одна столица не имеет такого значения для народа, как Москва для русских. Она значит для него больше, чем Париж для француза. Это священный город для русских. И тем не менее! <…>
Надо прочесть рассказы очевидцев, например, воспоминания графа Сегюра, – чтобы представить весь ужас, обескураживший Наполеона, когда он сентябрьскими ночами 1812 года впервые заглянул в бездну московской души. "Что за люди! И это они натворили сами! Какое неслыханное решение, сущие скифы!"
Никогда потом не покидал его этот ужас; даже на острове Святой Елены у него осталась эта дрожь в сердце, и из этого внутреннего потрясения родились пророческие слова: "Россия – это сила, которая гигантскими шагами и с величайшей уверенностью шагает к мировому господству" <...> (Шубарт В. "Европа и душа Востока").
Перед отходом французских войск из Москвы, 6 (18) октября, произошел инцидент, впоследствии получивший название Тарутинского боя. Генерал Беннигсен без разрешения Кутузова атаковал части французской армии под командованием Мюрата, стоявшие в наблюдательной позиции на реке Чернишне перед ставкой Кутузова - селом Тарутино. Мюрат был отброшен за село Спас-Купля, что показало решительный настрой русских.
Наполеон отдал приказ “московскому генерал-губернатору” маршалу Мортье, перед окончательным уходом из Москвы поджечь все публичные здания в городе кроме Воспитательного дома, а так же взорвать кремлёвский дворец и стены Кремля. Взрыв должен был завершить выход из Москвы последних французских частей.
О приказе маршалу Мортье взорвать Кремль узнал Винцингероде, находившийся с кавалерийскими войсками на Тверской дороге. Он отправился для переговоров к Наполеону, но едва не был им расстрелян как изменник (Винцингероде был родом из Вестфальского королевства, ранее завоеванного Наполеоном). Только личное вмешательство императора Александра I спасло ему жизнь. Из-за плена Винцингероде Кутузов узнал об уходе армии Наполеона из Москвы с опозданием на четыре дня.
7 (19) октября наполеоновская армия двинулась из Москвы по Старой Калужской дороге. Наполеон покидал Москву не с легкой душой, предвидя негативное впечатление, которое его бегство из древней русской столицы произведет в Европе. Из села Троицкого он послал Мортье в Москву приказ немедленно присоединиться к Великой армии, что спасло от взрыва Кремль. В суматохе отхода французы не успели заложить взрывчатку под все кремлевские строения, и пострадали лишь несколько башен и часть стены, а так же Арсенал и Грановитая палата, обгоревшая от взрыва.
Колокольня Ивана Великого, которую французы тоже пытались взорвать, осталась невредима. Драматург А.А. Шаховской, во время войны 1812 года командовавший дружиной из ратников тверского ополчения, вошел вместе с ней в Москву сразу вслед за отходом французов. В своих записках он вспоминал: ”Огромная пристройка к Ивану Великому, оторванная взрывом, обрушилась подле него и на его подножия, а он стоял так же величественно, как только что воздвигнутый Борисом Годуновым для прокормления работников в голодное время, будто насмехаясь над бесплодною яростию варварства XIX века” (Шаховской А. А. “Первые дни в сожжённой Москве. Сентябрь и октябрь 1812 г. По запискам кн. А. А. Шаховского”).
По оставлении Москвы французами в нее вернулись русские войска. В город вступил “летучий“ кавалерийский авангард русской армии под командованием генерала А.Х. Бенкендорфа, “правой руки” арестованного Винцингероде. В городе царил хаос, описанный в записках Шаховского: “Подмосковные крестьяне, конечно, самые досужие и сметливые, но зато самые развратные и корыстолюбивые во всей России, уверясь в выходе неприятеля из Москвы и полагаясь на суматоху нашего вступления, приехали на возах, чтобы захватить недограбленное, но граф Бенкендорф расчел иначе и приказал взвалить на их воза тела и падаль и вывести за город, на удобные для похорон или истребления места, чем избавил Москву от заразы, жителей её от крестьянского грабежа, а крестьян от греха” (Шаховской А. А. “Первые дни в сожжённой Москве. Сентябрь и октябрь 1812 г. По запискам кн. А. А. Шаховского”).
По возвращении в город Ростопчин распорядился оставить награбленное добро тем, в чьи руки оно попало. Дело было в том, что он и сам поживился при распределении имущества, конфискованного из магазинов иностранцев, которые покинули Москву вместе с отступавшей французской армией. В императорском манифесте от 30 августа 1814 года была объявлена амнистия за большинство преступлений, совершенных во время наполеоновского вторжения.
Москва не быстро восстала из руин. Будущий знаменитый мемуарист XIX века Ф.Ф. Вигель так описывает свой въезд в Москву спустя два года после ее оккупации, в июле 1814 года: “Около полудня 18 июля увидел я издали Москву... Золотая шапка Ивана Великого горела вся в солнечных лучах, как бы венец сей новой великомученицы... Сама она, в отдалении, по-прежнему казалась громадною, и только проехав Коломенскую заставу, мог я увидеть ужасные следы разрушения. Те части города, через которые я проезжал, кажется, Таганская и Рогожская, совершенно опустошены были огнем. Вымощенная улица имела вид большой дороги; деревянных домов не встречалось, и только кое-где начинали подыматься заборы. Далее стали показываться каменные, двух- и трехэтажные обгорелые дома, сквозные, как решето, без кровель и окон. Только приближаясь к Яузскому мосту и Воспитательному Дому, увидел я, наконец, жилые дома, уцелевшие или вновь отделанные” <...>.
В огне погибли 6 496 жилых домов из 9 151, насчитывающихся в Москве в то время, 122 из 329 храмов. Сгорели Московский университет, богатейшая библиотека директора Императорского Эрмитажа Д.П. Бутурлина, Петровский и Арбатский театры. О восстановлении города говорили как о его третьем основании. В первую очередь восстанавливали Кремль. Александр I выделял немало денег на реставрацию его башен, стен, дворцов, соборов. Он часто бывал в Москве и наблюдал за ходом работ. В них участвовали русские зодчие Осип Бове, Карл Росси, Доменико Жилярди. Постепенно архитектурные памятники Кремля приобрели первозданный величественный вид, а вокруг него был обустроен Александровский сад с красивым гротом.
Окончательно последствия разрухи были ликвидированы уже при Николае I. С его именем связано восстановление Арсенала. Вдоль его стен “было повелено под русскими орлами” сложить пушки, отбитые у разгромленной наполеоновской армии, которые лежат там и поныне.
Р. Волков. «Последний прижизненный портрет М. И. Кутузова, изображённого с Георгиевской лентой ордена Св. Георгия 1-й ст.»



Читать дальше...