понедельник, 7 ноября 2016 г.

Дом Нирнзее

В конце XIX века Москву охватил строительный бум. В архитектуре стали широко применяться новые материалы - чугун, железо, стекло. Недалеко от вокзалов и по берегам Москвы-реки и Яузы строились промышленно-заводские комплексы и связанные с ними складские и торговые здания, жилые дома. Большое внимание уделялось застройке центра, ее составляли, в основном, дома в русском стиле. На Красной площади был построен Исторический музей, Верхние и Средние торговые ряды, на Воскресенской (ныне Революции) площади - здание Городской думы, на Лубянской - Политехнический музей. Господствующими стилями в архитектуре того времени были модерн и эклектика.

Большой Гнездниковский переулок - один из переулков центра, протянувшийся от Леонтьевского переулка до фешенебельной Тверской. Свое название он получил еще в XVIII веке от местности Гнездники, а она была названа по проживавшим там гнездникам – мастерам, изготовляющим петли для дверей. В 1912 году архитектор Эрнст-Рихард Карлович Нирнзее выкупил здесь участок, принадлежавший ранее А.И. Быстровой, и подал прошение на постройку девятиэтажного дома дешевых квартир: “Прошу разрешить мне по сломке существующих строений <…> выстроить вновь каменное в 9 этажей жилое строение для маленьких квартир, с жилым полуподвалом, <…> с отдельной столовой над частью 9 этажа, центральным водяным отоплением, проездными воротами под сводом”. После долгих препирательств с владельцем участка городская управа одобрила строительство доходного дома.
Об архитекторе Нирнзее известно так мало, что мы не знаем ни даты его рождения, ни даты и причины смерти. Даже правильное написание фамилии “Нирнзее” до недавнего времени не было точно известно (попадаются варианты “Нирензее”, “Нирзее” и “Нирензея”). И лишь благодаря сохранившимся строительным документам его удалось восстановить. По национальности он был немец, но в Москву приехал из Варшавы вместе со старшим братом Людвигом-Карлом в самом конце XIX века. В полицейском деле 1909 года Эрнст Нирнзее описан следующим образом: “…лет 27-30, среднего роста, среднего телосложения, светлый блондин, лицо полное, брови светлые, нос обыкновенный, борода светлая буланже, усы средние, походка ровная, тип русский”.
В Москве братья поселились в Курбатовском переулке. Людвиг открыл слесарно-механическое предприятие, а Эрнст поступил на строительные курсы М.К. Приорова, по окончании которых получил разрешение Техническо-строительного комитета МВД на право производства работ по гражданской строительной и дорожной части и открыл строительную контору. Он строил в основном доходные дома в центральной части Москвы - районах Тверской и Тверских-Ямских улиц и на Земляном Валу. Почти все эти постройки, как и дом в Большом Гнездниковском переулке, были возведены в 1910 х годах.
Эрнст Нирнзее был страстным автомобилистом, членом Московского автомобильного общества, и участвовал в одном из первых автопробегов Москва-Ярославль-Москва (1913). Сохранилась групповая фотография участников этого пробега, но кто из этих людей Нирнзее, определить невозможно.
Итак, герр Нирнзее начал строить в Большом Гнездниковском переулке дом дешевых квартир для небогатых людей. В начале ХХ века квартирный вопрос стоял остро, и Эрнст пришел к выводу, что зарабатывать на бедных гораздо выгоднее, чем на богатых. Кроме того, по известному принципу, открытому американцами, высотное здание при небольшом размере земельного участка позволяет получить бо́льшие площади для заселения, а дом в Большом Гнездниковском обещал превзойти по высоте все доселе существующие постройки Москвы.
В течение года “тучерез” (российский аналог американского слова “skyscraper” – “небоскреб”) был возведен под крышу, причем этажей в итоге получилось не 9, а 10, и летом 1913 года начались отделочные работы. “Дом маленьких квартир” (площадью от 28 до 57 кв. м) в Большом Гнездниковском переулке стал наиболее известной постройкой Э.К. Нирнзее. В П-образном доме была коридорная система и небольшие однокомнатные квартиры-студии. Из-за невысоких цен они предназначались в основном для одиноких людей, которые вполне могли позволить себе снять небольшое жилье в благоустроенном доме, к тому же не нуждались в сложной квартирной планировке и большой площади. Из-за этого дом Нирнзее называли также “домом холостяков”, однако во многих квартирах жили и семейные пары.
В доме имелись электрические лифты, собственная телефонная подстанция, паровое отопление. Перекрытия были сделаны из лиственницы, не подверженной гниению (это встревожило московского брандмайора, потому что деревянные перекрытия выглядели небезопасными в пожарном отношении). Маленькая площадь квартир компенсировалась потолками почти 4 м в высоту (в ряде квартир впоследствии были оборудованы просторные жилые антресоли для домработниц, обслуживавших холостяков и живущих в их квартирах, – чтобы соблюсти приличия, они залезали по приставной лестнице на антресоли, втаскивали ее и запирались изнутри). В большинстве квартир были только ванная, жилая комната и коридор, кухонь не было - предполагалось, что холостяки питаются вне дома, в заведениях общепита. На работу был принят большой штат обслуживающего персонала, и эти люди – уборщицы, дворники, лифтеры, телефонистки, водопроводчики – проработали в доме до 1940-х годов.
Считается, что своей постройкой Нирнзее лет на 10 опередил конструктивистов, создававших по схожим принципам свои дома коммуны, хотя фасад здания историки архитектуры относят к неоклассицизму (модерн). Внешние формы здания весьма лаконичны: облицованные светлой глазурованной плиткой стены разделяются плоскими эркерами с криволинейными завершениями. Окна украшают металлические ажурные цветочные ящики, сохранившиеся до наших дней. Подразумевалось, что суховатый фасад дома в тёплое время года будет оживляться цветущими растениями.
Сам Нирнзее так характеризовал свое творение: “Пять выступов по фасаду сделаны с исключительной целью, во первых, разнообразить большую плоскость фасада и, во вторых, средним уступом сгладить излом границы земли посередине владения. Выступая этими эркерами за тело стены лишь на один аршин, отнюдь не преследуется цель расширения площади 6 верхних этажей”.
Венчает дом майоликовое панно “Лебеди и русалки” художника и театрального оформителя А.Я. Головина, ученика В.Д. Поленова. По легенде, Эрнсту Нирнзее очень понравилось одно из майоликовых панно, украшающих гостиницу “Метрополь”. Он разыскал автора и предложил ему повторить работу, только в миниатюре и в дневных тонах. Оба панно ‒ и на здании гостиницы “Метрополь”, и на доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке ‒ выполнены в абрамцевских мастерских С.И. Мамонтова. На панно, украшающее дом Нирнзее, снизу добавлены светлые плитки с растительным орнаментом.
Абрамцевскую майолику отличает редкая красота глазури, за которую нужно благодарить керамиста Петра Ваулина. Он родился на Урале в 1878 году и получил профильное образование по гончарному ремеслу. Савва Мамонтов пригласил Ваулина возглавить его мастерские в Абрамцево. Более 10 лет Петр Кузьмич руководил абрамцевскими мастерскими и заново открыл технологию восстановительного обжига, сообщающую глазурям металлический отблеск. Эта технология успешно применялась в средневековой мавританской Испании, но была утеряна современниками. Полупрозрачная тонкая пленка, содержащая золото, серебро, медь и платину, после обжига придавала изразцам волшебное сияние. Майолики Абрамцева сыграли большую роль в формировании “неорусского“ архитектурного стиля, сочетавшего в себе черты европейского модерна, русского фольклорного искусства и византийского зодчества.
Панно дома Нирнзее укреплено на высоте 10-го этажа и недоступно для обзора прохожих в связи с тем, что Гнездниковский переулок слишком узок. По еще одной легенде, это было сделано намеренно, чтобы любоваться им мог только создатель дома, глядя на него в бинокль из окна своей “квартиры-голубятни” в Трехпрудном переулке. Интересно, что на “Метрополе” все панно, кроме “Принцессы Грезы” Врубеля, ныне заменены копиями, а в Большом Гнездниковском переулке сохранился оригинал.
С 1913 года до середины 1930-х годов дом Нирнзее более чем 40-метровой высоты был самым высоким жилым зданием Москвы и вертикальной доминантой Тверского района. Возвышаясь над малоэтажной в то время застройкой Тверской улицы, он создавал активную градостроительную связь с колокольней Страстного монастыря. Главный фасад дома Нирнзее входил в панораму Тверского бульвара. По воспоминаниям писателя Валентина Катаева, он казался “чудом высотной архитектуры, чуть ли не настоящим американским небоскрёбом, с крыши которого открывалась панорама низкорослой старушки Москвы” (книга “Алмазный мой венец”).
Еще до революции дом полюбили писатели-футуристы, создатели яркой и живописной панорамы будущей Москвы, в которой будут построены столь гигантские дома, что по сравнению с ними дом Нирнзее будет самым низким. И они оказались правы – сейчас “тучерез” выглядит ниже даже стоящих рядом многоэтажных сталинских домов середины 1930-х годов, уже не говоря о грандиозных постройках московского Делового центра.
“Помните, дом Нирензее стоял,
Над лачугами крышицу взвеивая?
Так вот: теперь
Под гигантами грибочком
Эта самая крыша Нирензеевая”, - пророчески писал в 1922 году Владимир Маяковский в поэме “Пятый интернационал”. Прозаик и журналист Ефим Зозуля, впрочем, в 1936 году писал на ту же тему в очерке “Моя Москва” менее пафосно и даже с оттенком ностальгической грусти: "Еще совсем недавно Пушкинская площадь напоминала какое-то круглое и плоское скуластое лицо московской мещанки, открытое и простодушное. Трамваи, которые гремели (и теперь еще гремят) вокруг Страстной, были большими ее жестяными браслетами, Страстной монастырь - тяжелым нагрудным крестом, а раскинувшиеся в обе стороны бульвары - не очень пышным, запыленным мехом на ее широких плечах. Высокий дом, бывший Нирнзее, был той европейской шляпкой, которая наивно, косо и нагловато сидела на крупной русой голове. Теперь этот образ ушел. Бывший дом Нирнзее отодвинулся и потускнел. Вокруг выросли громады. Площадь асфальтирована. Огни и исполинские кинорекламы далеко отодвинули нехитрый образ старой Москвы".
До революции дом Нирнзее заселяла в основном художественная богема. Здесь жили будущий театральный режиссер (в то время адвокат) Александр Таиров, поэт-футурист, друг Маяковского Давид Бурлюк, художники Роберт Фальк и Василий Кандинский, солистки балета Большого театра Елизавета Андерсон и Маргарита Фроман, актер МХТ Александр Вырубов. Специально переоборудованный подвал, по проекту предназначавшийся для праздников и вечеринок жильцов, занял переехавший из Милютинского переулка театр-кабаре “Летучая мышь” (сейчас там находится школа-студия ГИТИС). В подвале имелись функциональная сцена, зрительный зал и буфет. Входная плата была высокой, в буфете можно было угоститься дорогим шампанским. Основатель и директор театра Никита Балиев и некоторые актеры “Летучей мыши” тоже жили в доме Нирнзее.
С самого начала дом оказался прочно связан с кинематографом. В 1914-1918 годах в доме Нирнзее размещалась редакция журнала “Сине-Фоно”, с 1915 – “Товарищество В. Венгерова и В. Гардина” (“Киночайка”), имевшее на крыше съёмочный павильон, а в 1924 году в доме Нирнзее обосновалась Ассоциация революционной кинематографии (С.М. Эйзенштейн, Л.В. Кулешов и др.). До 1930-х годов на крыше работал кинотеатр. По соседству открылись конторы кинопрокатчиков и продюсеров. Постепенно дом Нирнзее стал одним из центров культурной жизни Москвы.
В августе 1915 года Нирнзее вынужден был продать дом за 2 миллиона одному из его жильцов – петербургскому банкиру, часто наезжавшему по делам в Москву, другу Григория Распутина Дмитрию Рубинштейну. Ходили слухи, что настоящим владельцем дома стал Распутин, которому Рубинштейн задолжал крупную сумму денег и расплатился домом.
В связи с вступлением России в Первую мировую войну в обществе резко усилилось негативное отношение ко всему немецкому и к самим немцам, и Эрнст Нирнзее счел за благо покинуть Москву, а впоследствии и Россию. По неподтвержденным данным, им были построены два небоскреба в городах США.
Существует и еще одна версия – что Эрнст Нирнзее остался в Москве, но после революции проектированием и строительством зданий заниматься уже не мог и покончил с собой в 1918 году, бросившись в пролёт лестницы собственного дома в Большом Гнездниковском переулке. Так или иначе, он оставил по себе память в Москве в виде 30 дошедших до нашего времени зданий (и еще около 10 не сохранились).
В 1916 году крыша здания сделалась общедоступной, там появилось кафе, которое так и называлось – “Крыша”. Журнал "Сцена и арена" романтически описывал это место и панораму, открывающуюся оттуда: "Сине-лиловая вечерняя даль Москвы, вышитая бисером огней, силуэты высоких зданий и колоколен на янтарном фоне заката, свежесть ветра, высотой огражденного от пыли, яркие огни кафе и грандиозность крыши, нисколько на понятие "крыша" не похожей, а скорее напоминающей здание курзала в каком-нибудь не из последних курорте".
В дни октябрьской революции на крыше дома Нирнзее базировались поддерживающие Временное правительство юнкера с двумя пулеметами, так как с этой высоты хорошо простреливались Страстная площадь и Тверская улица. Выбивал их оттуда отряд эсеров под командованием 20-летнего прапорщика Юрия Саблина, молодого человека из интеллигентной среды, сына московского книгоиздателя В.М. Саблина. Впоследствии он как герой революции и Гражданской войны занимал высокие государственные посты и был расстрелян в 1937 году.
Вплоть до 1918 года здание официально принадлежало Рубинштейну. После национализации его переименовали в 4 й дом Моссовета (“Чедомос”). Оно превратилось в дом-коммуну, в нем появились ясли, детский сад, на крыше разместились столовая, маленький скверик для прогулок и смотровая площадка. В длинных коридорах и на широких лестницах играли и катались на велосипедах дети. Большинство “бывших” предпочло выехать из дома самостоятельно, не дожидаясь принудительного выселения. Рубинштейн объявился в Европе в 1920-х годах как замеченный в связях с большевиками, искавшими каналы для обмена реквизированных ценностей на свободно конвертируемую валюту.
В июле 1918 года левые эсеры, не желая поддерживать новое правительство, подняли мятеж. Дом № 10 по Большому Гнездниковскому переулку был обозначен как один из стратегических объектов – он был очень удобной боевой позицией. Но мятеж не удался, советская власть сохранила свои позиции, а спустя почти 70 лет, в 1987 году, в стене дома была найдена замурованная винтовка времен революции.
В бывшем доме Нирнзее открылось представительство эмигрантской газеты “Накануне”, издаваемой в Берлине и выступающей за сотрудничество с советской властью. Её воскресное литературное приложение редактировал Алексей Толстой, а московскими сотрудниками стали Константин Федин, Всеволод Иванов, Валентин Катаев. В газете также сотрудничал Михаил Булгаков, и в этом же доме, в гостях у супругов Моисеенко, на масленицу 1929 года он познакомился со своей третьей женой, Е.С. Шиловской. Тогда она была замужем за командующим московским военным округом, у них было двое прекрасных сыновей, Булгаков тоже был женат.
Несмотря на блестящее положение жены крупного советского военачальника и дружную семью, Елена Сергеевна через два года рассталась с мужем и ушла с младшим сыном к полуопальному писателю. Как вспоминала сама Шиловская, “это была быстрая, необычайно быстрая, во всяком случае, с моей стороны, любовь на всю жизнь”. А Михаил Афанасьевич напишет: “Да, любовь поразила нас мгновенно. Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг друга много лет. И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною женой”. В близких к обоим супругам кругах ходила шутка, что если Булгакову нужна жена, он идет к Нирнзее.
Булгаков часто говорил, что ему давно нагадали, что он будет женат трижды, и первая жена будет от Бога, вторая - от людей, а третья - от Дьявола. Елена Шиловская стала музой Михаила Булгакова, прототипом его самой значительной героини - Маргариты. Вероятно, именно поэтому Мастер и Маргарита в романе встречаются возле дома Нирнзее.
Булгаков так описал свои впечатления от нахождения на смотровой площадке дома в очерке “Сорок сороков” (1923): “На самую высшую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский день. Это была высшая точка - верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирензее, а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва лежала, до самых краев видная, внизу. Не то дым, не то туман стлался над ней, но сквозь дымку глядели бесчисленные кровли, фабричные трубы и маковки сорока сороков. Апрельский ветер дул на платформы крыши, на ней было пусто, как пусто на душе. Но все же это был уже теплый ветер. И казалось, что он задувает снизу, что тепло подымается от чрева Москвы. Оно еще не ворчало, как ворчит грозно и радостно чрево больших, живых городов, но снизу сквозь тонкую завесу тумана подымался все же какой-то звук. Он был неясен, слаб, но всеобъемлющ. От центра до бульварных колец, от бульварных колец далеко до самых краев, до сизой дымки, скрывающей подмосковные пространства”.
В период НЭПа в помещении на десятом этаже (он представлял собой надстройку на крыше) работал частный ресторанчик с увеселительными программами и вечерними киносеансами. В журнале “Красная нива” давалось объявление: “Крыша московского небоскреба. Гнездниковский п., 10. Единственное летом место отдыха, где в центре города представляется возможность дышать горным воздухом и наслаждаться широким открытым горизонтом - незабываемые виды на всю Москву с птичьего полета... Подъем на лифте с 5 часов вечера беспрерывно. Входная плата на крышу с правом подъема 20 к. Оркестр с 9 часов вечера”. Ресторан работал с шести вечера до двух ночи: "ежедневно пиво, вино, дешево, свежо и вкусно". С окончанием НЭПа ресторан и кинотеатр закрыли, а надстройку на крыше заняло издательство “Советский писатель” (ныне в этом помещении находится редакция журнала “Вопросы литературы”).
До Великой Отечественной войны в бывшем доме Нирнзее жили многие представители новой власти - начальник ВВС Красной армии П.И. Баранов, нарком почт и телеграфа В.Н. Подбельский, председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС М.Ф. Шкирятов, директор автомобильного завода И.А. Лихачев, генеральный прокурор А.Я. Вышинский. Для Вышинского был оборудован персональный лифт.
Когда в стране начались публичные политические процессы, чуть ли не каждую ночь кого-нибудь из жильцов дома увозил “черный воронок”. В этом 4 й дом Моссовета почти сравнялся с известным Домом на набережной (Дом ЦИК и СНК СССР) на улице Серафимовича. К концу 1930-х годов из жильцов дома сидел каждый третий, а остальные пребывали в постоянном страхе. Дружить и близко общаться между собой у соседей было не принято. Одна из старожилок вспоминает: “…тут арестовывали почти каждый день, это было уже обычно. Приходили ночью и до утра все свои дела заканчивали”.
В 1941 году, когда началась война, многие жильцы бывшего дома Нирнзее, некоторые совсем молодые, ушли на фронт и не вернулись. В доме разместился штаб 56-й артиллерийской дивизии. На крыше располагалась зенитная батарея, отражавшая воздушные налёты люфтваффе. За смелость и мужество своих жильцов дом был награжден переходящим Красным знаменем.
После того, как враг был отброшен от Москвы и бомбардировки прекратились, на крыше все чаще стала разворачиваться салютная батарея. В день салюта на крышу никого не пускали, и только после того, как батарея полностью разворачивалась, жильцам давали знак, они в назначенное время поднимались на нижнюю крышу и любовались заревом салютов. Его дополняли мощные прожектора, расположенные на грузовиках на разных улицах города и по радиокоманде либо фокусирующие лучи в одной точке, либо “разбегающиеся” по небу в разные стороны. В московском салюте Победы участвовала тысяча орудий и 160 прожекторов. После войны по инициативе самих жильцов в холле парадного входа была установлена мемориальная табличка с именами павших в боях жителей дома Нирнзее.
Зажатый между высокой сталинской застройкой 1930-х годов, дом не имел своего двора, но зато у него была плоская крыша с оградой. Жительница дома, которая была в 1950-е годы ребенком, вспоминает: “Как там было хорошо! Мы же так и говорили: мы крышинские”. Старики дома играли здесь в шахматы, а подростки гоняли на велосипедах. Одно время на крыше заливали зимой каток. Летом там стояли восьми- или шестиугольные ящики, в которых цвела сирень или жимолость, была плетеная мебель, детская песочница. Радиолюбители устанавливали на крыше антенны своих коротковолновых передатчиков, приспособив для этого триангуляционный знак - вышку из металлического профиля, смонтированную для того, чтобы геодезисты по всей Москве могли привязываться к данной точке при проведении топографических съёмок. Ее разобрали в начале 2000-х, когда она уже грозила обрушиться.
В одной из небольших надстроек на крыше находился клуб с кружками (фото-, музыкальный кружок, кружок танцев). По вечерам и в выходные они вели активную работу, часть кружков вели сами родители. Для детей всегда организовывались праздники на Новый год, 1 мая, 7 ноября. На крыше также гуляли находящиеся в доме детские сады, которых было три (наиболее престижный из них был открыт по частной инициативе “старых большевиков” Климохиных в их квартире). В наше время выход на крышу официально закрыт (во время реконструкции было заменено покрытие, и считается, что ходить там небезопасно).
На крыше дома происходили съемки художественных фильмов. В конце 1970-х годов это был “Служебный роман” Эльдара Рязанова. Его главные герои – Людмила Прокофьевна Калугина и Анатолий Ефремович Новосельцев – беседуют на крыше дома Нирнзее прямо под триангуляционным знаком (его металлические растяжки видны в кадре).
В 1981 году режиссер Савва Кулиш снимал эпизод фильма "Сказки... сказки... сказки старого Арбата" – разговор Федора Балясникова и Виктоши - на крыше дома Нирнзее, что позволило оператору запечатлеть во всех подробностях Москву начала 1980-х. К сожалению, отечественная плёнка того времени, на которой был снят фильм, помешала запечатлеть панорамы Москвы в хорошем качестве.
На знаменитой крыше снимались также отдельные сцены фильма “Курьер” Карена Шахназарова (1986) и финальная сцена культового мини-сериала “Место встречи изменить нельзя” Станислава Говорухина (1979). В 2000 году режиссёр Андрей Райкин снял посвящённый дому многосерийный документальный фильм “Дом Нирнзее”.
В сентябре 2013 года в музее истории Москвы прошла выставка "Московский тучерез", посвященную 100-летию дома Нирнзее.