четверг, 3 августа 2017 г.

Федор Гааз - "святой доктор Москвы"

Фридрих-Йозеф Гааз родился 24 августа 1780 года в Рейнской области Германии, в старинном немецком городе Бад-Мюнстерайфель, в католической семье. Окончив католическую церковную школу в Кельне и прослушав курсы физики и философии в университете Йены, Гааз отправился в Геттинген, где получил медицинское образование. Его врачебной специальностью была офтальмология, но на практике в дальнейшем он показал себя врачом самого широкого профиля.
В 19 лет Гааз уже имел врачебную практику в Вене, работая под руководством известного офтальмолога Адама Шмидта. В 1802 году он вылечил глаза пожилому князю Н.В. Репнину, генерал-фельдмаршалу, русскому посланнику при австрийском дворе. Тот пригласил Фридриха-Йозефа в Россию, которая казалась молодому человеку совершенно иным, неизведанным миром, и посоветовал обосноваться в Москве.

В 1802 году Гааз приехал в Россию в качестве домашнего врача семейства Репниных-Волконских, контракт с ним был заключен с 1806 по 1810 год. По его окончании он остался в Москве и приобрел известность и практику. В свободное время Гааз лечил больных в Преображенской богадельне, за что был награжден Владимирским крестом IV степени, которым очень гордился и постоянно носил его приколотым к фраку.
Императрица Мария Федоровна заметила талантливого и трудолюбивого врача, и в 1807 году он получил должность главврача Павловской больницы, что у Серпуховской заставы, несмотря на то, что русского языка Фридрих-Йозеф практически не знал и прием пациентов вел с переводчиком. В приказе о назначении говорилось: “Что же касается до того, что он российского языка не умеет, то он может оного выучить скоро, столько, сколько нужно будет по его должности, а между тем с нашими штаб-лекарями он может изъясняться по-латыни...”
В 1809-1810 годах врач совершил два путешествия по Кавказскому Пятигорью для изучения минеральных источников (ныне Кавказские Минеральные Воды). Он исследовал источники в Кисловодске и открыл их в Железноводске и Ессентуках, составив описание минеральных вод, признанное “первым и лучшим в своем роде” и, в сущности, создал новую отрасль медицины - курортологию.
22 февраля 1811 года статс-секретарь Молчанов уведомил министра полиции о производстве Гааза в надворные советники вследствие обращения государем особого внимания на отличные способности, усердие и труды доктора Гааза “не токмо в исправлении должности в Павловской больнице (в Москве), но и неоднократно им оказанные во время пребывания при кавказских целительных водах”.
Когда началась Отечественная война 1812 года, доктор Гааз без колебаний поступил хирургом в русскую действующую армию. Он помогал раненым под Смоленском, на Бородинском поле, вместе с русскими войсками дошел до Парижа. По окончании заграничного похода русских войск врач вышел в отставку и в 1813 году, после кратковременной поездки на родину, связанной с болезнью и смертью отца, вернулся в сожженную врагом Москву, подавляющее большинство населения которой осталось без крова и медицинской помощи.
Гааз занялся частной практикой, став одним из известнейших московских врачей. Это позволило ему приобрести дом на Кузнецком мосту и подмосковное имение с устроенной там суконной фабрикой, роскошный выезд, одеваться по европейской моде, приобретать книги, много читать и считать Россию своим “вторым отечеством”. Доктор очень тепло отзывался о русском народе: “В российском народе есть пред всеми другими качествами блистательная добродетель милосердия, готовность и привычка с радостью помогать в изобилии ближнему во всем, в чем тот нуждается”.
Пациенты называли Гааза Фёдором Петровичем. Именно в то время Гааз принялся изучать русский язык и так в этом преуспел, что сам стал исправлять ошибки российских чиновников. Жил доктор уединенно, семью не завел. К нему приезжала сестра Вильгельмина с целью наладить его холостяцкий быт, гостила в России довольно долго, но жизнь в чужой холодной стране, без языка, показалась ей ужасной, и она уехала.
В 1825 году распоряжением генерал-губернатора Москвы, князя Дмитрия Владимировича Голицына, Гааз назначается штадт-физиком - главным врачом Московской медицинской конторы, главой всех казенных медицинских учреждений и аптек. Их было немного, и все они нуждались в расширении и развитии.
С первого дня пребывания в новой должности Федор Петрович столкнулся с поразительным равнодушием чиновников к медицинским проблемам. На него писали жалобы и доносы те, кому он досаждал “придирчивым педантизмом”. Гааз требовал, чтобы в больницах ежедневно мылись полы, еженедельно сменялось постельное белье, чтобы врачи следили за приготовлением доброкачественной пищи, не допуская злоупотреблений и обкрадывания больных.
Чиновники, заведующие больницами, открыто возмущались тем, что им приходится подчиняться какому-то “сумасшедшему немцу”. Доктору понадобилось невероятное упорство, чтобы достойно представить интересы больных во властных структурах города. И он победил - была открыта специализированная глазная больница, а затем больница для чернорабочих.
Однако Гааз терпел и поражения – когда он попытался упорядочить в городе продажу лекарств, его одернули власти, предложил учредить службу скорой помощи - сочли не нужным, попробовал ввести в Москве оспопрививание - бумаги где-то затерялись. Убедившись, что его предшественник уволен несправедливо, по ложному доносу, доктор Гааз сразу же написал обстоятельное письмо князю Голицыну, а свое жалованье стал ежемесячно отсылать этому человеку. С точки зрения врача, уволенный нуждался в деньгах больше, чем он, так как у него было трое детей.
Однажды врач решил проинспектировать тюремные больницы и был потрясен. В тюрьмах свирепствовали болезни - сам тюремный уклад разрушительно влиял на здоровье заключенных. Вот как описывает тогдашнюю исправительную систему известный юрист А.Ф. Кони: “…
Тюрьмы России в описываемое время - мрачные, сырые комнаты со сводами, почти совершенно лишенные чистого воздуха, очень часто с земляным или гнилым деревянным полом, ниже уровня земли. Свет проникает в них сквозь узкие, наравне с поверхностью почвы, покрытые грязью и плесенью и никогда не отворяющиеся окна, если же стекло в оконной раме случайно выбито, оно по годам не вставляется и чрез него вторгаются непогода и мороз, а иногда стекает и уличная грязь. Нет ни отхожих мест, ни устройств для умывания лица и рук, ни кроватей, ни даже нар. Все спят вповалку на полу, подстилая свои кишащие насекомыми лохмотья, и везде ставится на ночь традиционная “параша”. Эти помещения битком набиты народом.
В этих местах, предназначенных, при их учреждении, для возможного исправления и смягчения нравов нарушителей закона, широко и невозбранно царили разврат, нагота, холод, голод и мучительство (…) Люди одного пола содержались вместе, несмотря ни на различие возраста, ни на разность повода, по которому они лишены свободы. Дети, взрослые и старики сидели вместе; заподозренные в преступлении или виновные в полицейских нарушениях - вместе с отъявленными злодеями, которые по годам вследствие судебной волокиты заражали нравственно все молодое и восприимчивое, что их окружало”.
В это время в России готовилась тюремная реформа. Еще в 1818 году император Александр I назначил министра народного просвещения и духовных дел Александра Голицына президентом “Комитета попечительства о тюрьмах”. Через 9 лет отделение этого общества открылось в Москве, и его вице-президентом стал московский генерал-губернатор Д.В. Голицын. В его компетенцию входили дела экономические, духовными же ведал митрополит Московский Филарет (Дроздов).
Полицейская больница
Летом 1826 года Гааз подал в отставку от должности московского главврача, а в 1827 году 47-летний доктор вошел в число членов вновь учрежденного московского отделения “Комитета попечительства о тюрьмах” (“Тюремного комитета”). Он был убежден, что между преступлением, несчастьем и болезнью есть тесная связь, поэтому “к виновному не нужно применять напрасной жестокости, к несчастному должно проявить сострадание, а больному необходимо призрение”. Гааз в течение 25 лет регулярно посещал заседания комитета, пропустив из 293-х только одно.
Больше всего Федора Петровича возмущал варварский арестантский прут, на который во время этапов “нанизывали” наручники скованных попарно арестантов во избежание побегов. Прут был постоянно на замке, людей соединяли, как придется, без учета их возраста, роста и здоровья. На “прут” пристегивали на время перехода от одной “пересылки” к другой (2-3 и более дней) по 8-12 арестантов разного пола и возраста. В день заключенные проходили от 15 до 25 километров с 10-минутными перерывами каждые три часа. Ссыльные двигались между этапными пунктами, с проклятиями таща за собою ослабевших в дороге, больных и даже мертвых, причем прут и сам был тяжелый.
С самого начала своей деятельности на новом посту Гааз стал резко протестовать против использования прута, просил заменить его хотя бы цепью. Ему оппонировал изобретатель прута граф Дибич и его соратники министр внутренних дел граф Закревский, генерал Капцевич и др., доказывая, что это самое эффективное “противопобеговое устройство”.
После долгих проволочек это чудовищное по жестокости приспособление было, наконец, запрещено в Москве и Московской губернии. На цепь стали приковывать по пять-шесть человек сходной комплекции, чтобы им было легче идти вместе, причем только рецидивистов и тех, кто совершил тяжелые преступления. Всех остальных, по настоянию доктора Гааза, освободили и от цепи.
“Преступления, кои свершаются разными людьми, - говорил Гааз, - бывают от разных причин. И вовсе не всегда от врожденного злодейского нрава - такое даже весьма редко бывает - и не так уж часто из корыстных и иных злых побуждений. Наибольшая часть преступлений свершается от несчастья - от несчастных случайных обстоятельств, при которых дьявол подавляет совесть и разум человека, одержимого гневом, ревностью, местью, обидой, либо от долгого тягостного несчастья, изнуряющего душу человека, преследуемого несправедливостью, унижениями, бедностью; такое изнурение души еще более опасно, чем случайный мгновенный порыв страсти”.
Однажды Гааз увидел в одной из камер Бутырского тюремного замка 82 голых арестанта (их одежда давно истлела!). И тогда он, модный и процветающий врач-офтальмолог, за короткое время стал главным врачом московских тюрем (на тот момент их было 5) и самым деятельным членом тюремного комитета.
Столкнувшись с положением осужденных, судьба которых после суда никого не интересовала, доктор Гааз воочию убедился, что все они лишены элементарных человеческих прав: больным отказывали в помощи, беспомощным - в защите. Врач изо всех сил старался доказать, что они тоже в праве рассчитывать на сострадание, и что обращение с ними должно быть “без напрасной жестокости”.
Страстно желая спасать страждущих, Гааз не задумывался о собственной гордости. Ему не трудно было встать на колени перед человеком, от которого многое зависело. К испытанному средству доктор прибегал и перед губернатором, и перед начальником тюрьмы, и даже перед командиром конвоя, чтобы упросить не разрушать арестантскую семью или не отнимать у матери ребенка. Он оправдывался: “Унизительно бывает просить на коленях милостей для себя, своей выгоды, своей награды, унизительно молить недобрых людей о спасении своего тела, даже своей жизни… Но просить за других, за несчастных, страдающих, за тех, кому грозит смерть, не может быть унизительно, никогда и никак”.
До 30-х годов XIX века, чтобы преступники не сбежали, у всех, проходивших по этапу, выбривалась половина головы (таких арестантов можно увидеть в фильме Никиты Михалкова “Сибирский цирюльник”, хотя хронологически это не верно: действие фильма происходит в 1880-х годах). Обрить могли даже за незначительный проступок, например, за потерю паспорта. Когда волосы с одной стороны вырастали, выбривали другую. Обритая наполовину голова причиняла людям физические и моральные страдания, Именно Гааз настоял на том, чтобы перестали брить ссыльных, особенно женщин.
В 1836 году по инициативе Гааза на пожертвования, им собранные, при пересыльной тюрьме была организована школа для арестантских детей. Для нее был набран специальный штат учителей. Учили арифметике, грамматике, Закону Божию, давались также некоторые прикладные практические знания.
Одинокий человек, Гааз всем сердцем тянулся к детям, часто бывал в “своей” школе, угощая малышей сладостями. Дети, тоже одинокие, платили ему горячей искренней привязанностью и любовью и с нетерпением ждали его посещений. Гааз расспрашивал и нередко экзаменовал детей. Он любил слушать, как они поют церковные гимны, причем, к изумлению местного священника, совершенно правильно поправлял их ошибки в церковнославянском тексте.
Кони рассказывает об отношениях Гааза к детям: “Он очень любил детей. И дети ему платили тем же, шли к нему с доверием, лезли на него, ласкали его, теребили. Между ними завязывались разговоры, прерываемые шутками старика и звонким детским смехом. Он сажал их на колени, смотрел в их чистые правдивые глаза и часто, с умиленным выражением лица, возлагал им на голову руки, как бы благословляя их. Он любил проделывать с детьми шутливое перечисление необходимых добродетелей. Взяв маленькую детскую ручонку, растопырив ее пальчики, он вместе с ребенком, загибая большой палец, говорил “благочестие”, загибая указательный – “благонравие”, “вежливость” и т. д. пока не доходил до мизинца. “Не лгать!” - восклицал он многозначительно. - Не лгать, не лгать, не лгать!” - повторял он, потрясая за мизинец руку смеющегося дитяти.
Все это сопровождалось оживленными разговорами и звонким ребячьим смехом. В такие минуты Федор Петрович отвлекался от бесконечных дел и, видимо, отдыхал душой”.
Первые преобразования по требованию доктора Гааза были сделаны во Владимирской (Воробьёвской) пересыльной тюрьме на Воробьевых горах, куда прибывали заключенные из 23-х российских губерний. Обычно они проводили там 2-3 дня, а затем отправлялись по этапу во Владимирскую губернию. Гааз увеличил срок пребывания перед отправкой на этап до недели, чтобы осуждённые могли отдохнуть по-настоящему, расширил тюрьму, утеплил казармы, разделил их на мужские и женские, а также для рецидивистов и для первоходок. Если заключенный был болен и другие заключенные начинали его чураться, то Гааз обязательно подходил к такому человеку, пожимал руку, обнимал, чтобы показать другим, что его болезнь не заразна.
Отношение к Гаазу со стороны чиновников оставляет желать лучшего, но он был непреклонен: “Несмотря на унижения, коим я подвержен, несмотря на обхождение со мною, лишающее меня уважения даже моих подчиненных, и, чувствуя, что я остался один без всякой приятельской связи или подкрепления, я, тем не менее, считаю, что покуда я состою членом комитета, уполномоченным по этому званию волею Государя посещать все тюрьмы Москвы, - мне никто не может воспретить отправляться в пересыльный замок в момент отсылки арестантов, и я продолжаю и буду продолжать там бывать всякий раз, как и прежде...”
Заключённых Воробьёвской пересыльной тюрьмы гнали через всю Москву три часа - по Владимирской дороге (Владимирке, как звали её в народе, ныне это шоссе Энтузиастов). У Рогожской заставы на выходе из Москвы (сейчас это площадь Ильича) по инициативе Гааза при активном участии знаменитого лесопромышленника-старообрядца Рахманова был устроен полу-этап – маленький огороженный дворик, где узники могли отдохнуть, попрощаться с родными и получить провизию. Туда начали приходить совсем посторонние заключенным люди и приносить еду и деньги. Потом это стало доброй традицией.
Перед выходом на этап заключенным выдавались калачи, специально заказанные Гаазом у знаменитого булочника Филиппова. Для этих калачей муку просеивали через мелкое сито и пекли на соломе, они не черствели на протяжении почти полутора месяцев, поэтому заключенные могли их брать в дорогу и питаться на этапе чуть ли не четверть пути. Уже не молодой доктор лично пешком сопровождал каторжан даже зимой, иногда доходя с ними до нынешней Балашихи.
Гааз занялся преобразованиями в Бутырском тюремном замке. Он с немецкой основательностью приказал засадить дворы сибирскими тополями, чтобы они очищали воздух, провести дренаж и проложить мостовые, в камерах вместо деревянного пола настелить кафельный, поменять деревянные кровати на панцирные. В центре крепости появился храм. Для родственников, приехавших навестить своих родных издалека, была построена гостиница. При тюрьме были устроены четыре мастерские: портняжная, сапожная, переплетная и столярная, которая действует и сейчас, там производят табуретки.
Однажды Бутырскую тюрьму посетил император Николай I. Ему донесли, что некоторые заключенные симулируют, а Гааз их покрывает. Николай Павлович стал выговаривать доктору, тот привычно упал на колени. Император сказал: “Ну, полно, Федор Петрович, я вас прощаю”. А тот ответил: “Я не за себя прошу, а за заключенных. Посмотрите, они слишком старые, чтобы отбывать наказание. Отпустите их на волю”. Император был настолько растроган, что амнистировал пятерых.
Раньше ручные кандалы весили почти 16 кг, ножные – примерно 6. Они стирали запястья и щиколотки до кости, зимой сильно обмораживали, а летом провоцировали ревматизм. Министр внутренних дел утверждал, что металл нагревается, и кандалы греют заключенных. Гааз предложил министру самому поносить кандалы и посмотреть, как они его согреют. Он настаивал, чтобы кандалы отменили совсем, но власти не разрешили этого сделать.
Тогда доктор начал экспериментировать. Каждую новую “модель” кандалов Гааз испытывал на себе, нося ручные и ножные кандалы по неделе, пока не подобрал такой размер оков, чтобы они были не очень тяжелы и не очень легки. С внутренней стороны кандалы обивались телячьей или свиной кожей, чтобы ноги не стирались в кровь, а зимой не обмораживались.
Настойчиво и терпеливо врач добивался положительного решения, и, в конце концов, победил – усовершенствованные “гаазовские” кандалы весом всего 5-7 кг утвердили, и они стали применяться в России повсеместно. Пожилых заключенных, по распоряжению Гааза, вообще освобождали от кандалов, несмотря на чиновное возмущение. Арестанты приняли эти перемены с огромной благодарностью.
Больших сумм на новые кандалы не отпускалось, и Гааз постоянно предоставлял в тюремный комитет деньги, якобы присланные “неизвестным благотворителем”. Кроме этого, доктор Гааз собрал в разное время большие суммы для покупки взрослым арестантам рубах, а малолетним – тулупов. Он в течение 20 лет делал ежегодные пожертвования на покупку бандажей для арестантов, страдающих грыжей. Ежегодно врач в ходе пасхального объезда всех подведомственных ему тюрем, угощал за свой счет заключенных яйцами, куличами и пасхами. Заключенные говорили про него: “У Гааза нет отказа”.
Анатолий Кони писал: “Несмотря на то, что филантропическая активность Гааза пришлась на время наиболее сильной бюрократической рутины, результаты его деятельности огромны”.
Александр Булгаков, московский “почт-директор”, вспоминал в своих мемуарах: “Говоря уже о докторе Гаазе, не могу не поместить анекдот, который может заменить целую биографию его. Это случилось во время генерал-губернаторства князя Дмитрия Владимировича Голицына, который очень Гааза любил, но часто с ним ссорился за неуместные и незаконные его требования. Между ссылочными, которые должны были быть отправлены в Сибирь, находился один молодой поляк. Гааз просил князя приказать снять с него кандалу. “Я не могу этого сделать, - отвечал князь, - все станут просить той же милости, кандалы надевают для того, чтобы преступник не мог бежать”. “Ну прикажите удвоить караул около него; у него раны на ногах, они никогда не заживут, он страдает день и ночь, не имеет ни сна, ни покоя”. Князь долго отказывался, колебался, но настояния и просьбы так были усилены и так часто повторяемы, что князь наконец согласился на требования Газа.
Несколько времени спустя, отворяется дверь князева кабинета, и можно представить себе удивление его, видя доктора Гааза, переступающего с большим трудом и имеющего на шелковом чулке своем огромную кандалу. Князь не мог воздержаться от смеха. “Что с вами случилось, дорогой Гааз, не сошли ли вы с ума?” - вскричал князь, бросив бумагу, которую читал, и вставши со своего места. “Князь, несчастный, за которого я просил вас, убежал, и я пришел занять его место узника! Я виновен более, чем он, и должен быть наказан”. Не будь это князь Дмитрий Владимирович Голицын, а другой начальник, завязалось бы уголовное дело, но отношения князя к Государю были таковы, что он умел оградить и себя, и доктора Гааза, которому дал, однако же, прежестокую нахлобучку. Он вышел из кабинета, заливаясь слезами, повторяя: “Я самый несчастный из смертных, князь сказал, чтобы я никогда не смел больше просить его ни о какой милости, и я не смогу больше помочь ни одному несчастному!”
До конца жизни Гааз доказывал личным примером, что любовью и состраданием можно воскресить то доброе, что сохранилось в озлобленных людях. Ни канцелярское бездушие, ни ироническое отношение сильных мира сего, ни горькие разочарования не останавливали его. Общественность не всегда понимала сострадание к преступнику, полагая, что “лучше помогать доброму отцу семейства, вдове, сиротам, нежели какому-нибудь отъявленному злодею”.
И действительно арестанты относились к доктору с чрезвычайным почтением, называли его святым. А.Ф. Кони пишет: “Он входил всегда один в камеры “опасных” арестантов - с клеймами на лице, наказанных плетьми и приговоренных в рудники без срока, - оставался там подолгу наедине с ними, и не было ни одного случая, чтобы мало-мальски грубое слово вырвалось у ожесточенного и “пропащего” человека против “Федора Петровича”.
Известна история с шубой, когда ночью в Малом Казенном переулке на Гааза, идущего к пациенту, напали грабители и велели раздеваться. Доктор начал снимать шубу и попросил: “Голубчики, вы меня только доведите до больного, а то я сейчас озябну. Месяц февраль. Если хотите, приходите потом ко мне в больницу Полицейскую, спросите Гааза, вам шубу отдадут”. Грабители пали на колени: “Батюшка, да мы тебя не признали в темноте! Прости!” Разбойники не только довели Гааза до пациента, чтобы еще кто-нибудь не ограбил, но и проводили назад. После этого происшествия нападавшие дали зарок боле никогда не грабить людей. Один из них впоследствии стал истопником в больнице Гааза, а двое других - санитарами.
Однажды Гааза попытался обокрасть пациент, бывший у него на приеме. Он стащил серебряные приборы, лежавшие на столе, и был пойман. Пока сторож бегал за квартальным, Гааз сказал вору: “Ты - фальшивый человек, ты обманул меня и хотел обокрасть, Бог тебя рассудит… а теперь беги скорее в задние ворота… Да постой, может, у тебя нет ни гроша, вот полтинник; но старайся исправить свою душу: от Бога не уйдешь, как от будочника!”
В 1844 году князь Голицын, главный покровитель Гааза и защитник всех его идей, скончался. Его сменил князь Щербатов, который быстро оценил упорство пожилого доктора и начал молчаливо его поддерживать. В ноябре 1848 года новый генерал-губернатор Москвы Закревский, ненавидевший Гааза, своими распоряжениями ограничил полномочия тюремного врача, практически лишил его возможности влиять на тюремное дело и вообще хотел выслать из Москвы. В отчаянии, что все благие дела могут пойти прахом, Гааз написал письмо прусскому королю Фридриху-Вильгельму IV, в котором просил монарха сообщить о варварстве в тюремном деле своей сестре - жене Николая I, с тем чтобы она рассказала о том своему царственному супругу.
На собственные средства Фридрих Гааз организовал первую в Москве больницу для бездомных в старинной усадьбе Нарышкиных в Малом Казенном переулке. Ее называли Полицейской или Александровской. Фактически это было первое учреждение скорой помощи в Москве. Сюда привозили подобранных на улицах пострадавших - сбитых экипажами, замерзших, потерявших сознание от голода, беспризорных детей. Прежде всего людей старались обогреть, накормить и успокоить.
Мемориальная доска на школе в Кёльне, где учился Гааз
Доктор, лично знакомясь с каждым, участливо выяснял все обстоятельства их бедственного положения. Назначалось лечение, а после выписки большинству оказывали дальнейшую помощь: иногородним давали денег на проезд до дома, одиноких и престарелых помещали в богадельни, детей-сирот старались пристроить в семьи бездетных обеспеченных людей. Персонал больницы тщательно отбирался: равнодушных и недобросовестных не держали. Гааз, уже давно продавший дом на Кузнецком мосту, поселился здесь же – занял две комнаты на третьем этаже.
Число поступавших больных все возрастало, и Федор Петрович настоятельно требовал у города увеличения средств на содержание больницы. Он не мог отказать пострадавшим и размещал “лишних” в своих комнатах, ухаживая за ними самостоятельно. Его обвиняли в излишней филантропии, считали чудаком. Однажды князь Щербатов, в ведении которого находилась больница, стал отчитывать Гааза “за мягкотелость и бесхарактерность”. Федор Петрович долго оправдывался, но, наконец, исчерпав все доводы, обреченно опустился перед Щербатовым на колени и заплакал. Потрясенный князь отступил.
Распорядок дня Гааза был расписан по часам. На себя у него практически не оставалось времени. Федор Петрович вставал в шесть утра, после скудного завтрака (чай на смородиновом листе и каша) молился в костеле Петра и Павла, потом вёл бесплатный прием больных у себя дома, которых всегда было великое множество. С полудня он принимал в “своей” больнице, в дни этапов шел в Пересыльную тюрьму, потом – в Бутырскую, где его с нетерпением ждали заключенные. Потом опять делал обход по больницам: Старо-Екатерининская, Павловская, Преображенская, Ново-Екатерининская, Глазная, детская. К 9 часам вечера возвращался домой, ужинал (каша гречневая или овсяная на воде без сахара, соли, масла), затем опять прием, к часу ночи засыпал, а утром все начиналось сначала.
Доктор Гааз был на редкость веротерпим и считал православие сестрой католицизма. Федор Петрович делал все для христианского просвещения россиян, сотни экземпляров Евангелия, сотни написанных и изданных им “Азбук христианского благонравия” были розданы им уходившим из Москвы по этапу. Вместе со святителем Филаретом и английским коммерсантом-благотворителем Арчибальдом Мерилизом было образовано книжное общество, наделявшее книгами заключенных не только Москвы, но и всей России. Издавались также учебники для детей - азбука, математика и собственноручно написанная Гаазом книжка для детей: “АБВ, о благонравии, о помощи ближнему и неругании бранными словами”, которая выдержала множество изданий.
Профессор Фердинанд Рейс, убежденный лютеранин-евангелист, даже посмеивался над Гаазом, говоря, что он плохой католик, ибо чаще бывает в православных церквях, чем в католической, и даже сам затеял постройку православного храма на Воробьевых горах, дружит с русскими священниками, подпевает церковному хору и распространяет русские молитвенники.
Когда Федора Петровича спросили однажды, почему он живет в Москве и не возвращается на родину, в Германию, он ответил: “Почему я живу здесь? Потому что я люблю, очень люблю многие здешние люди, люблю Москву, люблю Россию и потому, что жить здесь - мой долг. Перед всеми несчастными в больницах, в тюрьмах”.
Не доверяя служителям правосудия, Федор Петрович зачастую сомневался в справедливости выносимых приговоров. В таких случаях он настойчиво хлопотал о помиловании. Однажды ему пришлось поспорить на эту тему с митрополитом Филаретом, которому надоели постоянные просьбы Гааза. Митрополит сказал: “Вы всё говорите о невинно осужденных, Федор Петрович, но таких нет, не бывает. Если уж суд подвергает каре, значит, была на подсудимом вина…
Гааз воскликнул, подняв руки к потолку: “ Владыко, что Вы говорите?! Вы о Христе забыли”.
И осекся, испугавшись, что оскорбил митрополита. Митрополит Филарет поглядел на него и на несколько секунд склонил голову: “Нет, Федор Петрович, не так. Я не забыл Христа… Но, когда я сейчас произнес поспешные слова… то Христос обо мне забыл”.
Гааз переписывался с заключенными, виделся с их родными, высылал им деньги и книги. Благодаря настойчивости Гааза при тюремном комитете был введён институт справщиков, который предусматривал работу целого штата специальных чиновников, способных грамотно изложить просьбу заключенного и пройти с ней по всем необходимым инстанциям, отслеживая ход дела. Справщикам приходилось много разъезжать, и святитель Филарет с подачи Федора Петровича отдал распоряжение во все православные монастыри России, чтобы справщики могли останавливаться там бесплатно.
Фридрих Гааз любил не только людей, но и животных, особенно жалел лошадей, выполнявших тяжелую работу. Он покупал на специальном рынке уже непригодных, “разбитых” лошадей по цене “конины” и тихонько ездил на них, а когда они по болезни и старости отказывали окончательно, отпускал их свободно доживать свой век, а сам вновь покупал таких же изношенных, спасая их от бойни. Часто, проголодавшись в дороге, Гааз выходил из своей старомодной коляски и покупал четыре калача - один для себя, другой для кучера и по калачу для каждой лошади.
Последние два года жизни Гааз, которому было за 70, уже не мог консультировать в других больницах и проводил прием пациентов в основном в Полицейской больнице. Его часто навещал святитель Филарет, приносил освященные просфоры. Когда Гааз тяжело заболел, и арестанты стали просить тюремного священника Орлова отслужить молебен о его здоровье, тот поспешил к митрополиту просить разрешения: молебен о здравии иноверца не был предусмотрен никакими правилами. Филарет, не дослушав объяснений священника, воскликнул: “Бог благословил нас молиться за всех живых, и я тебя благословляю! Когда надеешься быть у Федора Петровича с просфорой? Отправляйся с Богом. И я к нему поеду”. После того, как доктор умер, в православных храмах молились за упокой души раба Божьего Федора.
Памятник скульптора Н.А. Андреева
Федор Петрович Гааз умер в Полицейской больнице в Малом Казенном переулке в 1853 году в абсолютной нищете, раздав все, что имел, хоронили его за счет полиции. На похороны "святого доктора" 19 августа 1853 года (ст. ст.) "стеклось до двадцати тысяч человек, и гроб несли на руках до кладбища на Введенских горах... Почему-то опасаясь "беспорядков", московский генерал-губернатор граф Закревский прислал (специально на похороны) полицмейстера Цинского с казаками, но когда Цинский увидел искренние и горячие слезы собравшегося народа, то понял, что трогательная простота этой церемонии и возвышающее душу горе толпы служат лучшею гарантиею спокойствия. Он отпустил казаков и, вмешавшись в толпу, пошел пешком на Введенские горы..." (А.Ф. Кони).
Прах Федора Петровича упокоился на московском Введенском кладбище. На могиле - обелиск: темно-серый камень с крестом, черная ограда, а с нее свисают цепи с широкими ручными и ножными кандалами. На камне выбиты даты жизни - 1780-1853 - и несколько строк латыни. Слова из Евангелия по-русски звучат так: "Блаженны рабы те, которых господин, пришедши, найдет бодрствующими; истинно говорю вам, он перепояшется и посадит их и, подходя, станет служить им" (Лук. 12, 37). Во все времена года на этой могиле лежат цветы.
А спустя 56 лет, 1 октября 1909 года, во дворе бывшей Полицейской больницы (ее переименовали в честь Александра III) собралось множество людей, пришедших на открытие памятника врачу работы выдающегося русского скульптора Н.А. Андреева. “Памятник обошелся всего в 3200 рублей, - сообщала газета "Речь", - причем скульптор Н.А. Андреев ничего не взял за свою работу”. На пьедестале памятника высечены слова Ф.П. Гааза, которым он следовал всю жизнь: “Спешите делать добро”.
Ссыльные за свой счет установили в Нерчинском остроге в память Гааза икону Св. Феодора Тирона. В годы сталинских репрессий осуждёнными была сложена молитва, обращенная уже к самому доктору Гаазу.
А.Ф. Кони писал на открытие памятника в Москве: “Нельзя следовать во всем учению Христа, - говорят нам, - оно неприменимо к практической жизни: им можно полюбоваться, как идеалом, но руководиться им может только смешной чудак, не желающий считаться с действительностью”. Таким, по мнению современников, “смешным чудаком” был тот Федор Петрович, память которого ныне чествуется. <…> Все минется! Миновался и граф Закревский, собиравшийся выслать из Москвы Гааза, миновался и Капцевич, рекомендовавший сократить “утрированного филантропа”, почил знаменитый московский иерарх, митрополит Филарет, не раз споривший с Гаазом в тюремном комитете, но признавший для себя нравственно обязательным разрешить православному духовенству служить молебен о выздоровлении Федора Петровича и сам посетивший его перед кончиной для того, чтобы проститься по-братски; сошли в могилу далекие каторжники, молившиеся у сооруженной ими в память Гааза иконы Федора Тирона, а он... он остался”.
О Гаазе вспоминал в “Былом и думах” Герцен, его личность очень интересовала Достоевского, писавшего: “В Москве жил старик, один “генерал”, то есть действительный статский советник, с немецким именем, он всю свою жизнь таскался по острогам и по преступникам; каждая пересыльная партия в Сибирь знала заранее, что на Воробьевых горах ее посетит “старичок генерал” (…) Все преступники у него были на равной ноге, различия не было. Он говорил с ними как с братьями, но они сами стали считать его под конец за отца. Если замечал какую-нибудь ссыльную женщину с ребенком на руках, он подходил, ласкал ребенка, пощелкивал ему пальцами, чтобы тот засмеялся. Так поступал он множество лет, до самой смерти… (“Идиот”, 6-я глава 3-й части).
Двоюродный дед Фёдора Михайловича, В.М. Котельницкий, профессор МГУ, лично знал Гааза и дружил с ним. Маленький Федя в детстве часто видел “святого доктора”, когда тот сопровождал немощных арестантов в старую Екатерининскую больницу, на территории которой жила семья Достоевских.
Максим Горький был убежден, что “о Гаазе нужно читать всюду, о нем всем надо знать, ибо это более святой, чем Феодосий Черниговский”. И лишь Лев Толстой заявил: “Такие филантропы, как, например, доктор Гааз, о котором писал Кони, не принесли пользы человечеству”. Бог ему судья.
В честь доктора Гааза был в 1914 году назван городской приют для детей-беспризорников, до революции находившийся в Сокольниках (“Приют имени доктора Ф.П. Гааза для малолетних призреваемых Работного дома и Дома трудолюбия”). Одно из зданий этого приюта (улица Олений Вал, 24б) сохранилось до сих пор.
С 1959 года в главном здании бывшей Полицейской больницы находится НИИ гигиены детей и подростков сначала АМН СССР, а теперь РАМН.
В 1986 году Академия медицинских наук СССР подарила Бад-Мюнстерайфелю гипсовый слепок московского памятника. Отлитый с этого слепка на добровольные пожертвования бронзовый бюст Гааза в 1998 году был установлен на “малой Родине” великого благотворителя. В Кёльне, где учился Гааз, есть памятная доска, на которой трогательно написано “святой доктор из Москвы”.
Существует медаль Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации “Спешите делать добро”, медаль Федора Гааза Федеральной службы исполнения наказаний, премия имени доктора Фридриха-Йозефа Гааза за особые заслуги в области германо-российского взаимопонимания.
В 2002 году в московском издательстве “Древо добра” вышла в свет книга “Врата милосердия. Книга о докторе Гаазе”. В неё вошли очерк “Федор Петрович Гааз” А.Ф. Кони, “Святой доктор Федор Петрович” Льва Копелева, “У Гааза нет отказа” Булата Окуджавы, “Федор Петрович Гааз” Петра Лебедева, статья Натальи Блохиной “Врач. Ученый. Гуманист”, тексты самого Гааза ”Азбука христианского благонравия”, “Призыв к женщинам” и “Завещание”.
В том же году на студии “Неофит” был снят документальный фильм “Доктор Гааз” (режиссёр Алексей Уминский). 5 мая 2011 года в московском культурном центре “Покровские ворота” состоялась премьера нового документального фильма, посвященного доктору Гаазу “Торопитесь делать добро” (режиссер Лидия Котельникова).
В честь Гааза названы улицы в городах Москве, Ессентуки и Железноводске. Немецкая школа в Москве с 1989 года носит имя Гааза.
По представлению Архиепископа Московского Кёльнский Архиепископ, кардинал Майснер, инициировал процесс по беатификации, т. е. причислению Гааза к лику блаженных. В декабре 2015 года в кафедральном соборе Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии был объявлен эдикт архиепископа Паоло Пецци о намерении открыть епархиальное исследование о героических добродетелях и святости Фёдора Гааза. А 9 января 2016 года во время торжественной мессы в кафедральном соборе была открыта епархиальная стадия процесса канонизации Слуги Божия Фридриха Йозефа (Фёдора Петровича) Гааза, называемого “святым доктором Москвы”.