суббота, 16 сентября 2017 г.

"Иду знакомой улицей". Памяти Натальи Крандиевской-Толстой

17 сентября 1963 года умерла русская поэтесса Наталья Крандиевская-Толстая. Забегая вперед, отметим, что это, возможно, единственный случай в русской литературе, когда москвичка стала голосом блокадного Ленинграда наряду с такими знаменитыми поэтессами, как Ольга Берггольц, Маргарита Алигер и Вера Инбер.
Начало жизни было - звук.
Спираль во мгле гудела, пела,
Торжественный сужая круг,
Пока ядро не затвердело.
Н.В. Крандиевская-Толстая родилась 21 января (2 февраля) 1888 года в Москве, в литературной семье.
Свою автобиографию, написанную в последние годы жизни, она так и начала: "Я росла в кругу литературных интересов…” Ее мать - Анастасия Романовна - была известной в начале ХХ века писательницей, творчество которой было по мысли и стилю близкой к Чехову. Горький, друживший с этой семьей, так характеризовал ее в 1900 году Чехову: "Видел писательницу Крандиевскую - хороша. Скромная, о себе много не думает, видимо хорошая мать, дети - славные, держится просто. Вас любит до безумия и хорошо понимает".
Отец Натальи - Василий Афанасьевич - был издателем и журналистом. Вместе с графом А.Н. Толстым он издавал публицистический альманах "Бюллетени литературы и жизни".
В семье было трое детей. Старший - Всеволод, всесторонне одаренный юноша, в 21 год, перед самой свадьбой, умер от менингита. Младшая сестра, Надежда (Дюна), стала впоследствии известным скульптором. Наташа (Туся) прекрасно разбиралась в литературе и стала писать стихи уже в семь лет, а в четырнадцать начала публиковаться.
Вот карточка. На ней мне - десять лет.
Глаза сердитые, висок подперт рукою.
Когда-то находили, что портрет
Похож, что я была действительно такою.

Жар-птицей детство отлетело вдаль,
И было ль детство? Или только сказка
Прочитана о детстве? И жила ль
На свете девочка, вот эта сероглазка?
Семья Крандиевских (Наташа слева)

С конца 1890-х Крандиевские жили в Гранатном переулке, в доме С.А. Скирмунта, издателя и владельца книжного магазина. Здесь устраивались литературные вечера, о которых Наташа на всю жизнь сохранила яркие впечатления.
Стихи Наташи Крандиевской высоко ценил Иван Бунин. Впоследствии он вспоминал: "Она пришла ко мне однажды в морозные сумерки, вся в инее - иней опушил всю ее беличью шапочку, беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ - я просто поражен был ее юной прелестью, ее девичьей красотой и восхищен талантливостью ее стихов..." Именно И.А. Бунин стал литературным учителем Крандиевской. К этому ее подтолкнул, в частности, Горький: он подарил девочке книгу Бунина "Листопад" с надписью: "Вот как писать надо!"
Первую книгу стихов Наталья выпустила лишь в 1913 году, в двадцать пять лет. Книжка, названная просто - "Стихотворения" (обложку оформил Михаил Добужинский) была посвящена памяти покойного старшего брата Севы. Поэтический цех принял ее дебют вполне благосклонно, книгу высоко оценил А. Блок, хорошие рецензии написали Валерий Брюсов и Софья Парнок, которая отмечала: "... в тютчевской сгущенности слова, происходящей от насыщенности содержанием, есть волнующая музыка".
Ложится осени загар
На лист, еще живой и крепкий,
На яблока душистый шар,
Нагрузший тяжело на ветке,

И на поля, и на края
Осенних рощ, еще нарядных,
И на кудрях твоих прохладных,
Любовь моя, краса моя!
*******
Сыплет звезды август холодеющий,
Небеса студены, ночи - сини.
Лунный пламень, млеющий, негреющий,
Проплывает облаком в пустыне.

О, моя любовь незавершенная,
В сердце холодеющая нежность!
Для кого душа моя зажженная
Падает звездою в безнадежность?
Алексей Толстой

Однако совсем скоро Наталья встретила человека, который перевернул всю ее жизнь и заставил забыть о яркой карьере поэтессы, хотя стихи она писала всю жизнь, они стали ее своеобразным лирическим дневником. Этим человеком был граф Алексей Николаевич Толстой.
Надо сказать, что, будучи совсем молодой, сразу по окончании гимназии, по желанию родителей Наталья вышла замуж за преуспевающего петербургского адвоката Федора Акимовича Волькенштейна и перебралась в столицу. К моменту встречи с Толстым ее сынишке, Феде, исполнилось 4 года. Супруг Натальи не слишком одобрял ее интерес к литературным вечерам и художественным студиям, предпочитая, чтобы она больше времени уделяла семье и сыну. Она же тосковала по большой любви, и было отчего - на красивую и поэтическую молодую женщину заглядывались А.Блок и Ф.Сологуб, а Бальмонту она по-настоящему вскружила голову.
Много-много позже Валентин Катаев писал в предисловии к посмертно изданному сборнику стихотворений Крандиевской “Дорога”: “Вот я рассматриваю небольшую фотографию Наталии Васильевны - девушки в пору расцвета ее красоты - такой нежной и такой русской, северной: прелестные серые глаза, удивительный, я бы сказал, музыкальный овал лица, легкие русые волосы и тонкие летучие брови Снегурочки”.
Судьбоносная встреча с Толстым произошла в художественной студии Льва Бакста и Мстислава Добужинского, где Крандиевская обучалась живописи. Рядом с ней за мольбертом сидела Софья Дымшиц - вторая жена Толстого. Пара была близка к разрыву, однако, несмотря на это, Алексей Николаевич часто заглядывал в студию, где и обратил внимание на 26-летнюю Наталью. Молодые литераторы стали часто видеться, увлекаясь друг другом все сильнее. Постепенно их отношения приобрели серьезный характер, но начавшаяся в 1914 году Первая мировая война внесла свои коррективы.
На волне всеобщего патриотического подъема Толстой уехал на фронт в качестве корреспондента "Русских ведомостей", Наталья Васильевна устроилась работать сестрой милосердия в лазарет. С фронта Толстой писал ей нежные письма, однако именно тогда прозвенел звонок, который должен был насторожить Крандиевскую - расставшись с Соней, легко увлекающийся Алексей Николаевич спрашивал у нее совета, стоит ли ему жениться на 17-летней балерине Маргарите Кандауровой, в которую он страстно влюбился летом 1915 года. Получив отказ от Кандауровой, Толстой сделал предложение Крандиевской: "В одну из наших встреч вы как-то сказали, что для женщины любить - это, прежде всего, оберегать, охранять. Это вы правильно сказали". Наталья Васильевна без всякого сожаления оставила ради него мужа-адвоката и никогда об этом не пожалела.
Алексей - с гор вода!
Стала я на ломкой льдине,
И несет меня - куда? -
Ветер звонкий, ветер синий.

Алексей - с гор вода!
Ах, не страшно, если тает
Под ногой кусочек льда,
Если сердце утопает!
“…Николай Иванович побагровел, но сейчас же в глазах мелькнуло прежнее выражение - веселенького сумасшествия.
…Вот в чем дело, Катя… Я пришел к выводу, что мне нужно тебя убить…
При этих словах Даша быстро прижалась к сестре, обхватив ее обеими руками. У Екатерины Дмитриевны презрительно задрожали губы:
У тебя истерика… Тебе нужно принять валерьянку, Николай Иванович…
- Нет, Катя, на этот раз - не истерика…
- Тогда делай то, за чем пришел, - крикнула она, оттолкнув Дашу, и подошла к Николаю Ивановичу вплоть. - Ну, делай. В лицо тебе говорю - я тебя не люблю.
Он попятился, положил на скатерть вытащенный из-за спины маленький, “дамский” револьвер, запустил концы пальцев в рот, укусил их, повернулся и пошел к двери. Катя глядела ему вслед…”
Говорят, что сцену признания супругу в неверности и окончательного разрыва семейных отношений Алексей Толстой в романе “Сестры” (первой книге трилогии “Хождение по мукам”) списал “из жизни” - так уходила к нему от своего мужа Наталья Крандиевская. Она стала прототипом обеих сестер Булавиных.
С первым мужем и сыном Федей

Как высказать себя в любви?
Не доверяй зовущим взглядам.
Знакомым сердце не зови,
С тобою бьющееся рядом <…>

Хочу ли тайной жизни реку
В колодцы светлые замкнуть?
О, если б ведать трудный путь
От человека к человеку!
Крандиевская на протяжении 20 лет была для классика советской литературы женой, матерью его сыновей, музой, секретарем, пожертвовав собственной карьерой. Это была истинная любовь. В одном из писем Горькому она признавалась: “Встреча была нужна нам обоим. Она была грозой в пустыне для меня, хлебом насущным для него. Было счастье, была работа, были книги, были дети. Многое что было…”
В 1917 году у Толстого и Крандиевской родился сын Никита. Мальчик появился на свет 27 февраля, одновременно с Февральской революцией, но страна уже катилась, набирая скорость, к Октябрю и гражданской войне. Супруги жили в Москве, которая производила в то время на Наталью Васильевну довольно-таки неприятное впечатление: “Москва. 1918 год. Морозная лунная ночь. Ни извозчиков, ни трамваев, ни освещения в городе нет. Если бы не луна, трудно было бы пробираться во тьме, по кривым переулкам, где ориентиром служат одни лишь костры на перекрестках, возле которых постовые проверяют у прохожих документы. У одного из таких костров (где-то возле Лубянки) особенно многолюдно”. Но молодую женщину, которой только что исполнилось 30, согревает ее большое чувство.
Мороз оледенил дорогу.
Ты мне сказал: “Не упади”.
И шел, заботливый и строгий,
Держа мой локоть у груди.
Собаки лаяли за речкой,
И над деревней стыл дымок,
Растянут в синее колечко.
Со мною в ногу ты не мог
Попасть, и мы смеялись оба.
Остановились, обнялись…
И буду помнить я до гроба,
Как два дыханья поднялись,
Свились, и на морозе ровно
Теплело облачко двух душ.
И я подумала любовно:
И там мы вместе, милый муж!
После известия о расстреле царской семьи антрепренер Алексея Николаевича организовал писателю гастрольное турне по Украине, которая находилась под юрисдикцией Германии. Летом 1918 года Толстой и Крандиевская с детьми отправились через Курск и Белгород в Харьков, а потом в Одессу.
Алексей Толстой к тому времени обладал достаточно весомым литературным именем. Пасынок Толстого, 10-летний Федя Волькенштейн вспоминал, как чествовали его отчима по пути их следования: “Городские власти встречали и провожали нас с почетом. Сам комиссар города Курска, белобрысый, кудлатый парень, гарцевал на белой лошади то справа, то слева от нас, то отставая, то опережая”.
Крандиевская с детьми
Как и все вынужденные переселенцы, семья Толстых жила верой в то, что с большевиками вскоре будет покончено, и надеждой на возвращение в Россию. А пока утешались литературным творчеством. В одесском издательстве “Омфалос” Наталья Васильевна выпустила новый поэтический сборник “Стихотворения Натальи Крандиевской. Книга вторая”.
Вторая неделя поста,
А здесь уж забыли о стужах.
В деревьях сквозит чернота,
И голубь полощется в лужах.

А в милой Москве еще снег,
Звон великопостный и тихий,
И санок раскидистый бег
В сугробах широкой Плющихи.

Теперь бы пойти на Арбат
Дорогою нашей всегдашней!
Над городом галки кричат,
Кружа́т над кремлевскою башней <…>

Но силы красных уже приближались к Одессе, и Толстые спешно выехали во Францию. В Париже семье пришлось не легко. Толстой много писал, главным образом в стол – напечатать почти ничего не удавалось. Подружиться с русской колонией тоже не получалось – для этого надо было заигрывать с ее вожаками, чего ни Толстой, ни Крандиевская не умели и не хотели. Буквально за 3 месяца Наталья Васильевна выучилась на портниху и набрала клиентуру сначала среди знакомых русских эмигранток, а потом и среди француженок.
В 1921 году семья перебралась в Германию. Здесь жизнь быстро наладилась – в Берлине находилась огромная русская колония (100 000 человек), среди них писатели и поэты Шкловский, Эренбург, Ходасевич с Берберовой, Белый, Ремизов, Цветаева. Толстой и Крандиевская работали – он над несколькими крупноформатными вещами, она – над очередным сборником стихов “От Лукавого”, который был издан ею за свой счет в 1922 году в берлинском издательстве “Геликон”.
Не окрылить крылом плеча мне правого,
Когда на левом волочу грехи.
Не искушай, - я знаю, от лукавого
И голод мой, и жажда, и стихи.

Не ангелом-хранителем хранима я, -
Мечта-кликуша за руку ведет,
И купина твоя неопалимая
Не для меня пылает и цветет.

Кто говорил об упоенье вымысла?
Благословлял поэзии дары?
Ах, ни одна душа еще не вынесла
Бесследно этой дьявольской игры!
Алексей Толстой
В Германии Алексей Николаевич начал сотрудничать с просоветской газетой “Накануне”, переписываться с советскими писателями и подумывать о возвращении на родину. Дмитрий Толстой, младший сын писателя, вспоминал: “Мама рассказывала, что стало последней каплей в их решении вернуться. Мой брат Никита, которому было года четыре (а в этом возрасте дети очень смешные), как-то с французским акцентом спросил: “Мама, а что такое сугроооб?”. Отец вдруг осекся, а потом сказал: “Ты только посмотри. Он никогда не будет знать, что такое сугроб”.
Летом 1923 года пароход “Шлезиен” доставил в советскую Россию семью Толстых с тремя сыновьями (младшему Мите было 7 месяцев). Семья обосновалась в Детском (Бывшем Царском) селе под Ленинградом.
С севера - болота и леса,
С юга - степи, с запада - Карпаты,
Тусклая над морем полоса -
Балтики зловещие закаты.

А с востока - дали, дали, дали,
Зори, ветер, песни, облака,
Золото и сосны на Урале,
И руды железная река <…>

Видно, не забыть уж мне до гроба
Этого хмельного пития,
Что испили мы с тобою оба,
Родина моя!
В России Толстой сразу попал в придворные поэты. Сталину хотелось иметь среди советских писателей “красного графа”. На VIII съезде Советов Молотов так представлял его залу: "Передо мной выступал всем известный писатель А.Н. Толстой. Кто не знает, что это бывший граф А. Толстой, а теперь один из лучших и один из самых популярных писателей земли советской - товарищ А.Н. Толстой. В этом виновата история. Но перемена-то произошла в лучшую сторону. С этим согласны мы вместе с самим А.Н. Толстым".
Алексей Николаевич много печатался, получал высокие гонорары и, по его собственному выражению, "взял жизнь за горло мертвой хваткой". Он прекрасно чувствовал конъюнктуру рынка и был способен писать на любую тему и в любом жанре – фантастика, исторический роман, сказка, детектив, драма.
Наталья Васильевна же 14 лет ничего не писала, если не считать стихов для либретто оперы "Декабристы". Она полностью посвятила себя интересам мужа - вела переписку с издателями, вычитывала корректуры, перепечатывала и переписывала от руки новые рассказы Толстого. Позднее она поняла, что жестоко ошибалась:
Нет! Это было преступленьем
Так целым миром пренебречь
Для одного тебя, чтоб тенью
У ног твоих покорно лечь…

В какой-то момент Толстой совершенно охладел к Крандиевской. В 1929 году он писал ей: “Что нас разъединяет? То, что мы проводим жизнь в разных мирах, ты - в думах, в заботах о детях и мне, в книгах, я в фантазии, которая меня опустошает. Когда я прихожу в столовую и в твою комнату, - я сваливаюсь из совсем другого мира. Часто бывает ощущение, что я прихожу в гости…”
В 1933 году Алексей Николаевич увлекся невесткой Горького Надеждой Алексеевной Пешковой. Для него это было не просто увлечение. Именно ей и ее дочерям Марфе и Даше, а не своим детям, Толстой впервые читал сказку “Золотой ключик”. Когда в 1934 году умер Максим, муж Пешковой, он усилил натиск, и когда его намерения стали очевидными, Горький иронически призвал его ограничиться общением с собственной женой.
Крандиевская страдала. В своем дневнике она записывает в то время: “Я изнемогала. Я запустила дела и хозяйство. Я спрашивала себя: если притупляется с годами жажда физического насыщения, где же все остальное? Где эта готика любви, которую мы с упорством маниаков громадим столько лет? Неужели все рухнуло, все строилось на песке?
Я спрашивала в тоске: - Скажи, куда же все девалось?
Он отвечал устало и цинично: - А черт его знает, куда все девается. Почем я знаю?”.
В конце лета 1935 года роман с Пешковой подошел к концу. Но Наталья Васильевна уже не могла находиться рядом с разлюбившим ее человеком. Она ушла из дома. Через две недели оставшийся в одиночестве Толстой потерял голову от своей секретарши Людмилы, 29-летней жены писателя Баршева, которую недавно пригласила ему в помощь сама Наталья Васильевна. Через месяц он развелся с Крандиевской и женился на ней. В одном из своих писем Людмиле он пишет: "Умная, талантливая, веселая (это очень важно - веселая!) Мика, клянусь вам, в вас я первый в моей жизни раз полюбил человека... Я похож на собаку, которая лежит у камина и глядит на своего бога... Вы будете героиней моих замыслов, моих романов...”
“Таков свирепый закон любви. Он гласит: если ты стар - ты не прав и ты побежден. Если ты молод - ты прав и ты побеждаешь”, - заключила Крандиевская.
Так тебе спокойно, так тебе не трудно,
Если издалека я тебя люблю.
В доме твоем шумно, в жизни - многолюдно,
В этой жизни нежность чем я утолю?
Отшумели шумы, отгорели зори,
День трудов закончен. Ты устал, мой друг?
С кем ты коротаешь в тихом разговоре
За вечерней трубкой медленный досуг?
Долго ночь колдует в одинокой спальне,
Записная книжка на ночном столе…
Облик равнодушный льдинкою печальной
За окошком звездным светится во мгле…

Толстой снисходительно отвечал на это: “Тусинька, чудная душа, очень приятно находить на подушке перед сном стихи пушкинской прелести. Но только образ равнодушный не светится за окном, - поверь мне. Было и минуло навсегда. Людмила моя жена. Туся, это прочно. И я знаю, что пройдет время, и ты мне простишь и примешь меня таким, какой я есть.
Пойми и прости за боль, которую я тебе причиняю”.
Наталья Васильевна с сыновьями обосновалась в Ленинграде. В годы Великой Отечественной войны, несмотря на многочисленные предложения уехать, она осталась в осажденном Ленинграде вместе с сыном Дмитрием и выживала, получая, как все, пайковые 125 граммов хлеба. Крандиевская описала страшные годы блокады в стихах, и это, пожалуй, были лучшие ее произведения.
Мне это время по плечу, -
Не думай, что изнемогаю.
За битвой с песнею лечу
И в ногу с голодом шагаю.

И если надо выбирать
Судьбу - не обольщусь другою.
Утешусь гордою мечтою, -
За этот город умирать!
*******
На салазках, кокон пряменький
Спеленав, везет
Мать заплаканная, в валенках,
А метель метет <…>
Труден путь, далек до кладбища,
Как с могилой быть?
Довезти сама смогла б еще, -
Сможет ли зарыть?
А не сможет - сложат в братскую,
Сложат, как дрова,
В трудовую, ленинградскую,
Закопав едва.
И спешат по снегу валенки, -
Стало уж темнеть.
Схоронить трудней, мой маленький,
Легче умереть.
*******
Как приведенья беззаконные,
Дома зияют безоконные
На снежных площадях.
И, запевая смертной птичкою,
Сирена с ветром перекличкою
Братаются впотьмах.

Вдали, над крепостью Петровою,
Прожектор молнию лиловую
То гасит, то зажжет.
А выше - звездочка булавкою
Над Зимней светится канавкою
И город стережет.
*******
В кухне крыса пляшет с голоду,
В темноте гремит кастрюлями.
Не спугнуть её ни холодом,
Ни холерою, ни пулями.

Что беснуешься ты, старая?
Здесь и корки не доищешься,
Здесь давно уж злою карою,
Сновиденьем стала пища вся.

Иль со мною подружилась ты
И в промёрзшем этом здании
Ждёшь спасения, как милости,
Там, где теплится дыхание?

Поздно, друг мой, догадалась я!
И верна и невиновна ты.
Только двое нас осталося -
Сторожить пустые комнаты.

*******
Иду в темноте вдоль воронок.
Прожекторы щупают небо.
Прохожие. Плачет ребёнок
И просит у матери хлеба.

А мать надорвалась от ноши
И вязнет в сугробах и ямах.
“Не плачь, потерпи, мой хороший” -
И что-то бормочет о граммах.

Их лиц я во мраке не вижу,
Подслушала горе вслепую.
Но к сердцу придвинулась ближе
Осада, в которой живу.

12 ноября 1943 года, после того, как кольцо блокады было прорвано, в московском клубе писателей прошел творческий вечер Натальи Крандиевской. Готовилась к изданию книга, содержавшая и ранние, и написанные в последние, самые страшные блокадные годы, стихи. Крандиевская назвала его "Дорога" и заключила договор с издательством "Советский писатель".
Но 23 февраля 1945 года, на 63-м году жизни, от рака легкого умер Алексей Николаевич Толстой. Классика советской литературы похоронили на Новодевичьем кладбище. Едва Наталья Васильевна более-менее оправилась от этого удара, как после доклада Жданова о Зощенко и Ахматовой и партийных постановлений о журналах "Звезда" и "Ленинград" издательство отказалось издавать ее книгу.
После смерти Толстого Крандиевская написала целый цикл стихотворений его памяти, в котором вспомнила всю свою жизнь с ним и не высказала ни единой претензии в его адрес.
Давность ли тысячелетий,
Давность ли жизни одной
Призваны запечатлеть мы, -
Все засосет глубиной,
Все зацветет тишиной.

Все сохранится, что было.
Прошлого мир недвижим.
Сколько бы жизнь ни мудрила,
Смерть мне тебя возвратила
Вновь молодым и моим.
*******
Мне все привычней вдовий жребий,
Все меньше тяготит плечо.
Горит звезда высоко в небе
Заупокойною свечой.
И дольний мир с его огнями
Тускнеет пред ее огнем.
А расстоянье между нами
Короче, друг мой, с каждым днем.

В конце жизни Наталья Васильевна почти полностью потеряла зрение, но мужественно сохраняла оптимизм, ироничный взгляд на жизнь и интерес к ней. Она умерла 75-ти лет, 17 сентября 1963 года, в Ленинграде, своей "непобежденной Пальмире". Все, над чем Крандиевская работала, начиная с 1935 года - воспоминания о культурной жизни России 1910-1920-х годов, несколько книг для детей, блокадный дневник, сборники стихов "Дорога" и "Вечерний свет" - было издано уже после ее смерти.
Я с собой в дорогу дальнюю
Ничего не уношу.
Я в неделю поминальную
Поминанья не прошу.

И оставлю я на память вам
Все, чего не нажила,
Потому что в мире скаредном
Юродивой я слыла...

Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая похоронена на Серафимовском кладбище Санкт-Петрбурга. На могильном камне в виде эпитафии выбито ее стихотворение:
Уходят люди, и приходят люди.
Три вечных слова: БЫЛО, ЕСТЬ и БУДЕТ,
Не замыкая, повторяют круг.
Венок любви, и радости, и муки
Подхватят снова молодые руки,
Когда его мы выроним из рук.

Да будет он, и легкий, и цветущий,
Для новой жизни, нам вослед идущей,
Благоухать всей прелестью земной,
Как нам благоухал! Не бойтесь повторенья:
И смерти таинство, и таинство рожденья
Благословенны вечной новизной.