пятница, 8 сентября 2017 г.

Люди Басманного района. Иннокентий Смоктуновский

В 1955-м году, после женитьбы на художнице по костюмам Суламифи Михайловне Кушнир, Иннокентий Смоктуновский жил в Басманном районе, в Посланниковом переулке. Рассказывает дочь Смоктуновского Мария: “Папе для спектакля “Годы странствий” нужна была форма танкиста. В той, что ему выдали, он “утонул”. Вот и пошел ее ушивать… Симпатия возникла сразу. Чувство было глубокое и взаимное. Мама говорит: “Возникло чувство ответственной любви”. Она жила с родителями и братом на Басманной, в Посланниковом переулке - их дом номер 7, к сожалению, снесли. Я иногда приезжаю туда… Посмотреть, почувствовать что-то… Вскоре после знакомства они поселились там все вместе”.
Иннокентий Смоктуновский родился 27 марта 1925 года в деревне Татьяновка Томской губернии (ныне Шегарский район Томской области) и был вторым из шестерых детей Михаила Петровича и Анны Акимовны Смоктунович (настоящая фамилия великого актера была именно такой).
Существует версия, что Смоктуновичи происходят из рода волынских шляхтичей, представители которого были сосланы в Сибирь за участие в восстании 1863 года. Однако сам актёр утверждал, что по крови он белорус, а его прадед был егерем в Беловежской пуще и в 1861 году убил зубра: “Кто-то настучал, и его сослали в Сибирь - вместе со всей семьёй”.
“По крови я не поляк, а белорус, и фамилия наша - Смоктуновичи. От детства в памяти остались лишь отдельные картинки: маленький домишко с гнездом аистов на крыше, гигантские заросли черемухи и белая рыба, бившаяся на дне, когда однажды прорвало плотину… Мать - маленькая, добрая и очень тихая женщина. Отец во всем противоположен ей. Около двух метров росту, сильный, веселый, шумный. У них не было никакого образования. Они просто были хорошие русские люди, “от земли”.
Когда мальчику исполнилось четыре года, семья уехала от голода в Томск, а позже - в Красноярск, где у Смоктуновичей были родственники. Глава семейства работал грузчиком в порту, мама Иннокентия устроилась на колбасную фабрику, но жить всё равно приходилось впроголодь. Рискуя попасться, Анна Акимовна воровала с работы кости с остатками мяса и использовала их, чтобы сварить супчик детям.
В 1932 году мать уволили с колбасной фабрики, и старших мальчиков – Кешу и Володю – пришлось отдать на воспитание в семью ее сестры Надежды Петровны, у которой не было детей. “Аркашка остался у родителей - это любимец, он очень был толстый и белый, совсем блондин. А мы с братом - я вот рыжий, а Володька был вообще какой-то черный, нас не любили и отдали этой тетке. Жизнь была бы вполне сносной, но начались ссоры между теткой и матерью, и эти скандалы здорово били меня по душе. Защищать тетку значило предать мать, и наоборот”.
Надежда Петровна и ее муж искренне полюбили детей, и мальчикам у них жилось хорошо и довольно сыто. В школе Кеша учился плохо, не испытывая никакого интереса к изучаемым предметам. Кроме того, он был довольно вспыльчивым, часто ввязывался в драки, что возмущало учителей.
В шестом классе Кеша пытался заниматься в школьном драмкружке, которым руководил актёр Синицын, но после первого же спектакля по рассказу А.П. Чехова “Предложения”, в котором Смоктуновский играл Ломова, он был изгнан оттуда: перед выходом на сцену мальчик невероятно волновался и, выйдя, начал неостановимо смеяться. Однако театр продолжал привлекать его.
“С переездом в город открылось мне неведомое раньше - театр. Каждое посещение театра было праздником, хотя ничего такого особенного там, конечно, не было. Но сам воздух, казалось, был наполнен загадочностью, все было неведомо и оттого немного страшно. Отец работал грузчиком в порту, часто выпивал и после этого “валял дурака”, как говорили у нас дома, а мать попрекала его: “Ты как шут…” Это был театр на дому”.
В 14 лет Иннокентий Смоктуновский впервые попал в Красноярский драматический театр им. А.С. Пушкина. Много лет спустя он рассказывал о первом увиденном спектакле: “Сейчас уже я понимаю, что это было просто дурно по вкусу, но тогда вышел потрясённый… Должно быть, я был очень добрым зрителем или во мне уже тогда заговорило нутро: попал домой”.
Началась война, отца мобилизовали в армию. Иннокентию пришлось помогать семье: он учился в фельдшерско-акушерском училище, а затем на курсах киномехаников, по окончании которых, в 1942 году, работал в размещённой в Красноярске воинской части и госпитале при ней. В том же году он поступил статистом в Красноярский драматический театр.
В конце 1942 года с фронта сообщили, что Михаил Смоктунович погиб, а уже через несколько месяцев, в январе 1943 года, и самого Иннокентия забрали воевать. Его направили в Киевское пехотное училище, находившееся в то время в Ачинске. В августе того же года в срочном порядке, без присвоения офицерского звания он был отправлен рядовым на фронт, на пополнение 75-й гвардейской стрелковой дивизии.
В должности связного штаба 212-го гвардейского полка Иннокентий участвовал в боях на Курской дуге, в форсировании Днепра, в операции по освобождению Киева. Под огнём противника он доставлял вброд через Днепр боевые донесения в штаб 75-й дивизии и за это был награждён первой медалью “За отвагу”, которую получил лишь через 49 лет на сцене МХАТа после спектакля “Кабала святош”. Смоктуновский в гриме и напудренном парике Людовика XIV принял награду за подвиг сержанта Смоктуновича.
“Я ни разу не был ранен. Честное слово, самому странно - два года настоящей страшной фронтовой жизни: стоял под дулами немецких автоматов, дрался в окружении, бежал из плена... А вот ранен не был. Землей при бомбежке меня, правда, как-то засыпало - да так, что из торфа одни ботинки с обмотками торчали”.
За два года войны молодой человек успел побывать в плену, из которого бежал 7 января 1944 года благодаря неожиданной помощи от одного из немецких солдат. В интервью 80-х годов вспоминал: “До сих пор помню, что чувствовал, когда шел в атаку: ноги ватные, не разгибаются. Очень страшно, но надо идти. Ужасны минуты перед сигналом атаки - ожидание конца, я никому не желаю это испытать. Но самое страшное - это плен, ощущение, что твоя жизнь не принадлежит тебе. Может подойти любой фашист, приставить пистолет к затылку, и все…”.
После побега в поселке Дмитровка Иннокентия приютила семья крестьян и целый год откармливала и ухаживала, практически спасая ему жизнь. Через всю жизнь Смоктуновский пронёс чувство глубокой благодарности этим людям и никогда не терял с ними связь. “Разве я могу забыть семью Шевчуков, которая укрывала меня после побега из плена? Баба Вася давно умерла, а ее дочь Ониська до сих пор живет в Шепетовке, и эти дорогие, душевные люди, буквально спасшие меня, бывают у нас, и мы всегда их радушно принимаем”.
“Может быть, именно здесь, где с риском для собственной жизни люди вернули жизнь обессилевшему солдату, впервые узнал Смоктуновский реальную цену человечности” (театровед Раиса Беньяш).
В том же доме Иннокентий познакомился с заместителем командира партизанского отряда Каменец-Подольского соединения, в который и вступил в феврале 1944 года. В мае партизанский отряд объединился с 318-м гвардейским стрелковым полком 102-й гвардейской стрелковой дивизии. С этим полком, в должности командира отделения роты автоматчиков, гвардии младший сержант Смоктунович принимал участие в освобождении Варшавы. В боях при прорыве обороны противника в районе деревни Лорцен 14 января 1945 года его отделение одним из первых ворвалось в траншеи противника и уничтожило при этом около 20 немцев, за что он и был награждён второй медалью “За отвагу”. Войну Смоктуновский закончил в Гревесмюлене.
Вернувшись после демобилизации в Красноярск, Иннокентий собирался поступать в Лесотехнический институт, но старый приятель по школьному драмкружку предложил пойти во вновь организованную студию местного театра, чтобы “вести лёгкую, приятную, весёлую, беззаботную жизнь”. Позднее, через много лет, Смоктуновский вспоминал: “Было в моей жизни много всякого: и плохого и прекрасного. Одного только не было и, наверное, никогда не будет - лёгкости и беззаботности”.
Из-за того, что во время войны побывал в плену, Смоктуновский был признан “неблагонадежным” и получил “минус 39” - запрет на проживание в 39 крупнейших городах. В их число входил и Красноярск, но ему сказали: “Вы здесь жили до ухода на фронт. И живите. Но чтоб отсюда не уезжать. Каждые два месяца вы должны приходить и отмечаться”.
Во время недолгой – в течение одного года - учёбы в студии при Красноярском драматическом театре, Смоктуновский имел возможность иногда появляться на сцене в крошечных ролях, но всякий раз дело оканчивалось провалом. “Когда я статистом пришел в театр, первым моим чувством был страх перед публикой. В озноб бросало. И без того тихий голос становится едва слышным. Не знал, куда себя деть, что делать с руками и ногами. Ощущение ужасающее”. Режиссер делал неудачливому актеру замечания, на что то отвечал обидчиво и резко, и в конце концов был изгнан из театра.
“Не глотнув даже азбучных истин актёрской профессии”, молодой актер, освобождая комнату для женившегося брата, отправился в Норильск и там в 1946-1951 годах выступал на сцене местного Заполярного театра музкомедии и драмы. “Поехал потому, - объяснял впоследствии Иннокентий Михайлович, - что дальше него меня, бывшего военнопленного, никуда не могли сослать - разве что на Северный полюс... Вот я и решил затеряться в Норильске, девятом круге сталинского ада, среди ссыльных и лагерей”.
Именно в Норильске Иннокентий изменил фамилию Смоктунович на псевдоним Смоктуновский. “Меня заставил изменить фамилию директор Норильского театра, где я работал. Предложил взять псевдоним Славянин. Я не согласился, он угрожал уволить, тогда с обоюдного согласия поменяли окончание”, - вспоминал Смоктуновский. В Заполярном театре играли в основном заключённые Норильлага, в их числе Георгий Жжёнов. Такое собрание звезд можно было встретить только в Малом театре в Москве или во МХАТе. Благодаря поддержке коллег Смоктуновский прошел в Заполярном театре актёрскую школу, избавился от зажатости и наконец-то смог раскрыться как замечательный артист. Сразу же он начал получать ведущие роли в спектаклях.
Вскоре северные условия подорвали здоровье актера, и он отправился в Махачкалу, в Дагестанский русский драматический театр, но там у него не было интересных ролей. “За год работы в этом театре я успел “испечь” пять основных ролей, не принесших мне, однако, ни радости, ни истинного профессионального опыта, ни даже обычного умения проанализировать мысли и действия образа”.
В следующем году Смоктуновский переехал в Сталинград, в Театр им. М. Горького, где в самом скором времени стал звездой. Ему довелось сыграть Белогубова в “Доходном месте” А. Островского, а Хлестакова даже дважды - в Махачкале и в Сталинграде. Актриса Римма Маркова, видевшая его Хлестакова, много лет спустя говорила: “Жаль, что позже Смоктуновский практически не играл комедийные роли, он мог делать это блистательно”.
Однако вскоре у актера случился конфликт с главным режиссером Фирсом Шишигиным, а потом произошел случай, который заставил его уйти из театра. В начале 50-х, когда ему было 25 лет,
Быкова Римма Александровна
Иннокентий женился на актрисе Римме Быковой. В Сталинград жена поехала вслед за ним и тоже поступила в труппу театра. Постепенно она охладела к супругу и увлеклась другим мужчиной. Смоктуновский со скандалом разругался с женой и в январе 1955 года уволился из труппы. По словам самого актёра, уезжая из Сталинграда, он сказал коллегам: “Если обо мне не услышите через пять лет, буду заниматься другим делом”.
Толчком к перемене мест и судьбы стали также восторги отдыхавших в Махачкале и увидевших Смоктуновского в театре Леонида и Риммы Марковых, работавших в Ленкоме. “В местном [махачкалинском] театре я его первый раз и увидела. И тут же загорелась идеей перевезти его в Москву. Я же понимала, какой это актер. Приехала в Москву и стала хвостом ходить за Софьей Гиацинтовой, рассказывая ей, какого великолепного актера нашла. Если возьмете его, можете смело полтеатра выкинуть, - говорила я ей. Наконец Гиацинтова согласилась: Пусть приезжает. Кеша тут же все бросил и приехал” (Римма Маркова).
Иннокентий показывался во всех театрах, но не один не заинтересовал. Его фактура была совершенно не актуальна для того времени. “Высокий, худой, с прозрачными голубыми глазами и светлыми, чуть вьющимися волосами, с каким-то завораживающе-странным голосом, которым он как бы не управлял, испуганной, осторожной „тюремной" пластикой… Артист с такими данными был безнадёжен для тех пьес, что определяли репертуар” (театральный критик А. Смелянский). “Он всем очень нравился, но на работу его брать не спешили: то у актёра нет столичной прописки, то в театре нет свободных ставок” (искусствовед Галина Бескина).
Римма Маркова рассказывала: “Когда он пришел на показ в Ленком, я ему подыгрывала. Но места для него не оказалось. Тогда я стала водить его по всем московским театрам. Он, конечно, никаких шедевров особых тогда не выдавал. Помню, Хлестакова показывал, еще какую-то роль из дерьмовой советской пьесы. Обедать я его водила по своим подругам… Сам Смоктуновский понимал, что намного талантливее многих других актеров. Но был настолько в себе не уверен… Каждый раз, получая приглашение в кино, говорил мне: Вот сейчас я провалюсь”.
Для подработки Смоктуновский снимался на киностудии “Мосфильм” в массовках, в 1956 году сыграл первые небольшие роли - в фильмах “Убийство на улице Данте” и “Как он лгал её мужу”. Звезда “Убийства на улице Данте” Михаил Козаков рассказывал: “Этот актер в кадре выглядел крайне зажатым, оговаривался, останавливался, извинялся... Ромм его успокаивал, объявлял новый дубль, но история повторялась <…> Ассистенты режиссера предложили заменить бездарного актера. Ромм вдруг побагровел, стал злым (что с ним редко случалось), и шепотом сказал: “Прекратите мышиную возню! Актер же все чувствует. Ему это мешает. Неужели вы не видите, как он талантлив?! Снимается первый раз, волнуется. Козакову легче: у него большая роль, он знает - сегодня что-то не выйдет, завтра наверстает, а эпизод - это же дьявольски трудно! И артист этот еще себя покажет”. Надо сказать, что все, в том числе и я (к стыду своему), удивились словам Михаила Ильича о талантливости этого с виду ничем не примечательного провинциала. А им был Иннокентий Смоктуновский!”
В фильме "Москва слезам не верит"
В фильме Владимира Меньшова “Москва слезам не верит” реалистично отражен момент лета 1957 года. После выступления Андрея Вознесенского в Политехническом музее героини фильма отправляются посмотреть на звезд Московского кинофестиваля, впервые возобновленного после 1935 года. Рядом с ними стоит незаметный молодой человек, которому забыли вынести пропуск, и после настойчивых просьб назвать фамилию отвечает: “Моя фамилия вам ни о чем не скажет. Смоктуновский”.
Наконец, никому не известного актера заметил режиссёр Александр Иванов, пригласивший его на роль Фарбера в фильме “Солдаты” по повести фронтовика Виктора Некрасова “В окопах Сталинграда”. “Это, пожалуй, первая роль, которая дала возможность воплотить многое из тех наблюдений и того багажа, которые я приобрел и в армии, и в театре. Фарбер удался мне сравнительно легко, вероятно, потому что я встречал таких людей, да и моя судьба, и я сам в какой-то мере похож на Фарбера…”.
Тихий застенчивый еврей-очкарик, имеющий звание лейтенанта и мужество встать на партсобрании и сказать в лицо старшему по званию: “Вы – трус”, был новым лицом на киноэкране, которым кинематограф был обязан началу хрущевской оттепели. Автор повести Виктор Некрасов позднее скажет об актере: “Смоктуновский еще не был Гамлетом. Но он был Фарбером. Моим Фарберовским. Правдивым до предела”.
В конце концов Смоктуновскому удалось устроиться на внештатную работу, с оплатой за выход, в Театр им. Ленинского комсомола, но и там ролей у него практически не было. Однако именно в этом театре Иннокентий встретил свою судьбу - заведующую пошивочным цехом художницу по костюмам Суламифь Михайловну Кушнир. Рассказывает дочь Смоктуновского Мария: “Папе для спектакля “Годы странствий” нужна была форма танкиста. В той, что ему выдали, он “утонул”. Вот и пошел ее ушивать… Симпатия возникла сразу. Чувство было глубокое и взаимное. Мама говорит: “Возникло чувство ответственной любви”. Она жила с родителями и братом на Басманной, в Посланниковом переулке - их дом номер 7, к сожалению, снесли. Я иногда приезжаю туда… Посмотреть, почувствовать что-то… Вскоре после знакомства они поселились там все вместе”.
Иннокентий Михайлович рассказывал: “Я тогда впервые увидел её… Тоненькая, серьёзная, с охапкой удивительных тяжёлых волос. Шла не торопясь, как если бы сходила с долгой-долгой лестницы, а там всего-то было три ступеньки, вниз. Она сошла с них, поравнялась со мной и молча, спокойно глядела на меня. Взгляд её ничего не выспрашивал, да, пожалуй, и не говорил… но вся она, особенно когда спускалась, да и сейчас, стоя прямо и спокойно передо мной, вроде говорила: “Я пришла!” Ну вот поди ж - узнай, что именно этот хрупкий человек, только что сошедший ко мне, но успевший однако уже продемонстрировать некоторые черты своего характера, подарит мне детей, станет частью моей жизни - меня самого”.
“Он звал её Соломка, и она действительно стала для него той соломкой, ухватившись за которую он медленно, но верно вплыл в другую жизнь, навстречу своему успеху, славе, тем высотам, которые подчас не только анализировать, но даже понять невозможно. Прежде всего, переехав к жене, он получил “прописку”, страшное заветное слово, без которого ни на какую работу не брали. Но куда важнее прописки было другое. Иннокентий Михайлович не раз говорил мне, что он почти физически ощутил, что всё страшное позади, что есть на свете доброта, есть любовь и её так много в этой хрупкой девушке, что она буквально поднимала и несла его” (журналист Елена Кореневская).
Знакомый Суламифи режиссёр Л.З. Трауберг представил Смоктуновского И.А. Пырьеву, который распорядился устроить его в Театр-студию киноактёра. Леонид Захарович вспоминал: “Как-то рассказал я Пырьеву: живёт в Москве диковатый провинциальный актёр, говорят, талантлив, ни угла, ни театра, ни маячащей роли в массовке. По амплуа - нечто вроде “неврастеника”. Пырьев брезгливо отмахнулся: “До чего же я этих неврастеников не терплю. Какой же он талант, если в Театре киноактёра не состоит? Там все - таланты, сверхталанты! Пусть хоть один без таланта будет, неврастеник. Надо ему комнатку в общежитии дать...”
Через некоторое время в молодой семье родилась дочь Надежда, но прожила всего лишь полгода. Малышку похоронили на Останкинском кладбище. Через два года после этого Суламифь родила вполне благополучного сына, которого назвали Филиппом. Спустя несколько лет у Смоктуновских появился еще один ребенок – дочь Маша.
“За все отвечала мама: за уют и за вкусный обед. Папа только хвалил: “Дружочек, все такое вкусное”. Но если было время, он любил заниматься домашними делами. Когда переехали в новую квартиру, вешал полки… На даче под Икшей работал в огороде, помогал маме варить варенье. А еще он ей вез семечки и луковицы ото всюду, где оказывался: они цвели и в саду, и на балконе. Мама обожала цветы.
Мама папу боготворила, ее преданность была великой. Она помогала отцу, вела колоссальную работу в стольких ипостасях: нужно было быть, как сейчас говорят, менеджером, ассистентом и PR-директором, она знала папино расписание, отвечала на звонки. Бывало, к ней приходили поклонницы и настаивали: “Отойдите. Нам нужен Иннокентий Михайлович”. Или приносили папе цветы. Она отшучивалась: “Отнесите их к памятнику Пушкину”. От ревности и обид ее спасало чувство юмора” (Мария Смоктуновская).
Иннокентий Михайлович очень хотел, чтобы Мария стала актрисой, хотя сама девочка увлекалась балетом. Он с детских лет брал её на съёмки фильмов. Мария Иннокентьевна рассказывает: “Папа мне, конечно, помогал - уроки Смоктуновского я получила уже на съёмочной площадке. Он репетировал со мной и стремился, чтобы я не увлекалась внешним рисунком роли, а старалась полностью перевоплотиться”. Вместе с отцом она снялась в картинах “Сердце не камень”, “Дина”, “Дело”, “Дамский портной”, сыграла в спектакле “Из жизни дождевых червей” о сказочнике Андерсене.
Филипп тоже снялся с отцом в “Тиле Уленшпигеле” Алова и Наумова, в “Маленьких трагедиях’ и “Мертвых душах” у Швейцера. “Он был требователен, в какие-то моменты даже строг, - отмечает Мария Иннокентьевна. - Он говорил, что и в жизни, и в искусстве, в работе актёра в первую очередь необходима самодисциплина, к которой он всегда призывал и нас”.
Но вернемся к событиям 1957 года. Именно в этом году Иннокентий Смоктуновский получил главную роль всей жизни, круто изменившую его судьбу. Произошло это благодаря чудесному стечению обстоятельств. В Ленинградском БДТ планировали ставить “Идиота”. На роль князя Мышкина был утвержден актер театра Пантелеймон Крымов, славившийся своей недисциплинированностью: он умудрился пропустить первую же репетицию и был уволен. Другого актера на роль Мышкина не нашлось, и постановка спектакля была отложена.
Некоторое время спустя назначенный на роль Рогожина Евгений Лебедев порекомендовал Товстоногову Смоктуновского, с которым снимался в фильме “Шторм”. Увидев актёра в фильме “Солдаты”, Товстоногов пригласил его в БДТ. “Как-то прибегает: “Меня вызывает в Ленинград Товстоногов. Он мне предлагает “Идиота”. Вот сейчас все и откроется, сейчас все и поймут, что я ноль. Я Мышкина никогда не сыграю. Потому что бездарен. Как я с ним мучилась! Ты не бездарен, - говорила, - а просто дурак” (Римма Маркова).
Работа над ролью Мышкина шла крайне тяжело: “Такого мучения в работе, такой трудности, - говорил актёр, - я и предположить не мог”. Восстали питерские актеры: у нас что, своих нет, надо было москвича на эту роль пригласить?! Однако после премьеры Смоктуновский проснулся знаменитым. По свидетельствам очевидцев, он с первого же появления на сцене - в вагоне поезда, в котором его герой возвращается в Россию - убеждал зрителей в том, что он “такой и другим быть не может”.
Премьера “Идиота” состоялась 31 декабря 1957 года. Необыкновенное совпадение Смоктуновского с душевной жизнью своего героя вызвали колоссальный интерес публики, воспринявшей эту роль как большое событие в театральной жизни. Актер открыл нового героя в негероической, а подчас - и смешной оболочке. Посмотреть на необыкновенного князя Мышкина в Ленинград съезжались театралы со всех концов страны. Внук Достоевского назвал Смоктуновского гением. На подаренном Г.А. Товстоногов подарил Смоктуновскому экземпляр книги “О профессии режиссера”, на которой написал: “Дорогому Кеше Смоктуновскому в память о нашем “Идиоте”, который сыграл столь великую роль в жизни нас обоих”.
После просмотра “Идиота” вдова Михаила Булгакова отправила Смоктуновскому Письмо: “Милый Иннокентий Михайлович, благодарю Вас, благодарю. Все слова кажутся мне жалкими, чтобы выразить то наслаждение, которое я испытала вчера, глядя на князя Мышкина. Любимого князя Мышкина, о котором я думала, что никто никогда не сумеет быть им. А Вы сумели. И за это я благодарю Вас, как ни глупо это звучит. Елена Булгакова”.
“Какая это была высота! У меня от восторга аж зубы зудели, такое потрясение было. Как-то я оказалась в компании народных-пренародных артистов, которые начали обсуждать игру Смоктуновского в “Царе Федоре Иоанновиче”, что шел в Малом театре. “Да какой он актер, - рассуждал один из гостей. - У него только пена изо рта идет”. Я не выдержала: “Не знаю, что и откуда у него идет, но только он там, - и показала наверх, - а мы с вами здесь, - и указала в пол” (Римма Маркова).
Театральные критики И. Соловьёва и В. Шитова так описывали Смоктуновского в роли князя Мышкина: “Высокий и слабый, сутулый и непередаваемо изящный, с какими-то слишком лёгкими руками, с походкой, щемяще робкой и одновременно щемяще решительной, князь Мышкин шёл в иноземном своём платье, в толстых башмаках, с узелком, завязанным в клетчатый платок. Беззащитный, детски приветливый, строгий, вступал он в эту петербургскую жизнь, корыстную и горячечную, нёс сюда ясный и беспомощный свет своей души”.
Отношения с труппой БДТ не сложились. Иннокентий Михайлович дважды писал заявление об уходе, но оба раза Товстоногов отговаривал его. Он стал играть главные роли в нескольких спектаклях театра, однако и тут возникли проблемы. Роли современных авторов были слишком мелкими и незначительными для Смоктуновского, он играл их бледно и неинтересно, причиной чего стало интуитивное неприятие среднего уровня, выше которого ни герой, ни пьеса не поднимались. Павел Луспекаев, партнер по сцене, отметил тогда же, что Смоктуновский может и должен играть только в классике. “Он стал бояться следующей роли, - писала завлит БДТ Дина Шварц, - У него появились собственные проблемы, не знакомые никому в театре… Никто не хотел задумываться - а не сыграет ли Смоктуновский следующую роль хуже, чем Мышкина”.
Смоктуновский сочетал работу в театре с активными съемками в кино. В 1960 году из-за них он опоздал к началу репетиций “Горя от ума”, в котором играл Чацкого. Вспыльчивый Товстоногов уволил актёра. Впоследствии его попытки вернуться в БДТ оказались безуспешными. “Георгий Александрович очень переживал уход Смоктуновского, но у нас был принцип - кто уходил из театра, тот уже не возвращался” (Евгений Лебедев).
Лишь при возобновлении в 1966 году спектакля “Идиот”, специально для гастролей в Англии и во Франции, Иннокентий Михайлович ненадолго вернулся в БДТ - как приглашенная звезда. Гастроли продолжались месяц, в течение которого Смоктуновский сыграл 17 спектаклей, и каждый из них имел оглушительный успех. Как писали английские журналисты, “исполнение Смоктуновским роли князя Мышкина возвышается над всеми остальными впечатлениями сезона”.
Оказавшись перед вынужденным выбором между театром и кинематографом, Иннокентий Михайлович выбрал кино и вплоть до 1973 года на сцену не выходил. В 1965 году на вопрос, что он предпочитает - театр или кинематограф, Смоктуновский отвечал: “И то, и другое дорого моему сердцу, но вот вынести двойную нагрузку оно не в состоянии”.
“После переезда из Ленинграда в Москву мы получили квартиру на Суворовском бульваре, - вспоминает Мария Смоктуновская. - Я-то маленькая, мне все равно, а для папы, было слишком шумно. А когда в 1989-м мы переехали в тихий переулочек у “Белорусской”, он снова был счастлив и не уставал повторять: “Эта квартира – праздник”.
"Девять дней одного года"
В этот период Смоктуновский сыграл целый ряд киноролей, принесших ему всесоюзную славу и признание за рубежом. В их числе Илья Куликов в фильме М. Ромма “Девять дней одного года” (Хрустальный глобус премия за лучшее исполнение мужской роли на МКФ в Карловых Варах); Гамлет в фильме Г. Козинцева (номинация на премию Британской киноакадемии BAFTA за лучшую мужскую роль; Ленинская премия); Юрий Деточкин в “Берегись автомобиля” Э. Рязанова; Чайковский в фильме И. Таланкина (приз лучшему актёру МКФ в Сан-Себастьяне); Порфирий Петрович в фильме Л. Кулиджанова “Преступление и наказание” (Государственная премия РСФСР).
Фильм “Девять дней одного года” вышел на экраны страны в 1962 году и имел большой зрительский успех. По опросу читателей журнала “Советский экран” он был назван лучшим фильмом года. В том же году его повезли на 13-й кинофестиваль в Карловы Вары, где картина получила приз “Хрустальный глобус”, а Смоктуновский получил премию за лучшее исполнение мужской роли. Многие считали его Илью Куликова отрицательным персонажем, но актер возражал: “Быть может, у меня не получился в заданной степени теоретик-физик, но не увидеть человека емкого, тонкого, не лишенного чувства дружбы, добра и любви, просто, по-моему, невозможно”.
Роль Гамлета в кинофильме Григория Козинцева, снятом в 1964 году, так же как и роль Мышкина в театре, стала настоящим событием. Смоктуновский создал героический образ, в котором сочетались мужественная простота и утонченный аристократизм, доброта и язвительный сарказм, ироничный ум и самопожертвование. Для самого актёра он был прежде всего борцом “за человеческое в человеке”. Герой Шекспира виделся ему и сильным, решительным, наделённым “огромной душевной волей и умственной энергией”, его трагедия была трагедией знания, а не сомнения. “Если можно максимально приблизить к нам шекспировского героя, - писала театровед и кинокритик М. Туровская, - Смоктуновский делает это”.
За границей фильм за четыре года собрал свыше 20-ти различных премий. В Англии зрители сочли трактовку образа Гамлета советским актером более современной, чем трактовку Лоуренса Оливье. В Советском Союзе в 1965 году Козинцеву и Смоктуновскому была присуждена Ленинская премия, однако сам Смоктуновский остался не удовлетворён своей работой. По свидетельству театрального критика Б. Езерской, в конце жизни из двухсот ролей, сыгранных в театре и кино, Смоктуновский только десять считал совершенно удавшимися: “Даже „Царя Фёдора Иоанновича“, которого критика отнесла к числу его шедевров, он не считает удачей”.
Интересная история получилась с фильмом “Берегись автомобиля”. После отказа Смоктуновского сниматься в фильме из-за занятости и усталости Рязанов пробовал на эту роль многих прекрасных актёров, но никто из них, при всем их мастерстве, не выглядел в ней органично. В итоге пришлось снова обращаться к Иннокентию Михайловичу. Рязанов приехал на дачу к артисту и долго его уговаривал. В конце концов, ему это удалось, и он даже взял со Смоктуновского расписку, что тот согласен играть роль в его новом фильме. Но более весомым аргументом оказалась перспектива получения водительских прав.
“Он пришёл на экран сам, как личность. Его своеобразная человеческая индивидуальность дала тот эффект отстранения характера Деточкина, какого я мог только желать. Этого невозможно было добиться никакими актёрскими ужимками, приёмами, уловками” (Эльдар Рязанов).
Кулиджанов, готовясь к съёмкам “Преступления и наказания”, предложил Смоктуновскому на выбор Свидригайлова или Порфирия Петровича. Сочтя Свидригайлова повторением пройденного, актёр предпочёл неясного для него самого Порфирия и вскоре пожалел об этом: “Как ни бились мы… выискивая контрастные ритмы, которые так легко предлагал Достоевский в этом образе, увы, выявить их я не смог”. Играть человека, чья самобытность в “переливчатости”, оказалось неожиданно тяжело, и Смоктуновский в процессе съёмок не раз говорил в сердцах: “Вот надо было мне дать сыграть Раскольникова - там бы я знал, что делать”.
Следователь Порфирий Петрович в исполнении Иннокентия Михайловича был человеком идеи и философом, идейно опровергающим теорию Раскольникова. Актер осознанно увеличивал духовный масштаб своего героя, показывая ход его изощренной мысли, жестокого, но талантливого ума, беспощадного не только к преступнику, но и к себе.
В 1972 году Иннокентий Смоктуновский был приглашён в Малый театр специально на роль царя Фёдора в трагедии А.К. Толстого, ставшую одной из самых выдающихся его актёрских работ. Девятилетняя Маша Смоктуновская думала, наблюдая отца в роли Федора: “Мой папа - царь, но несчастный, почему у него такая жизнь горькая?”
Художественный руководитель Малого театра Борис Равенских взялся за постановку “Царя Фёдора” по просьбе своего любимого актёра - Виталия Доронина, но, узнав из прессы, что об этой роли мечтает Смоктуновский, не побоялся обидеть Доронина ради того, чтобы Фёдора сыграл именно Иннокентий Михайлович. В его Фёдоре не было ни “жалкого скудоумия”, о котором писал Карамзин, ни “нравственного бессилия”, в котором Толстой видел трагическую вину своего героя, не было ничего от “блаженного”. Смоктуновский был абсолютно органичен в этой роли в силу его “своеобразной человеческой индивидуальности”.
Фёдор-Смоктуновский с удивительной естественностью сочетал в себе простодушие и исключительность, его трагедия была трагедией “чистого разума” (театральный критик Б. Тулинцев), который вступал по ходу спектакля в конфликт с действительностью и терпел поражение. Актер уходил от исторического облика Федора. Он нашел в роли ”cвой тон”, что всегда было, по его собственному признанию, важнейшим условием для рождения образа.
“Смоктуновский играет… со всей проникновенностью, с пугающей почти достоверностью постижения самого естества „последнего в роде“, обречённого царя. Иначе говоря, трагедию личности, но столь глубокой и необыденной, что перед душевным сокровищем его героя мелкими кажутся и проницательный ум Годунова, и недальновидная, хотя и искренняя прямота Ивана Шуйского” (искусствовед М. Рахманова).
Этот единственный спектакль в Малом театре Смоктуновский играл до лета 1976 года, когда по приглашению Олега Ефремова перешёл во МХАТ им. М. Горького. В самом конце 1976 года он дебютировал на новой сцене в заглавной роли в чеховском “Иванове”. Во МХАТе Иннокентий Михайлович сыграл Порфирия Головлева, Дорна в “Чайке”, Войницкого и Серебрякова в “Дяде Ване” Чехова. После его раскола в 1987 году Смоктуновский остался с Ефремовым в МХТ им. А.П. Чехова. Вместе они с удовольствием играли в “Кабале святош” М. Булгакова (Ефремов - Мольер, Смоктуновский - Людовик XIV) и “Возможной встрече” П. Барца (Ефремов – Гендель, Смоктуновский - Бах).
Однажды МХАТ летел с гастролей из Афин, где играли “Дядю Ваню”. В самолете Ефремов и Смоктуновский сидели вместе и выпили. Ефремов решил поинтересоваться: “Кеш, ну как ты думаешь, как я играл?” – “Олежка, хорошо, ты очень хороший артист”. – “Ну, а ты какой тогда артист?” – “А я, Олежка, космический...” Ефремов потом признавался, что весь полет не знал как себя вести и что ответить.
Иннокентий Михайлович был невероятно скромным, стеснительным человеком. В театре все ласково звали его Кеша, хотя фамильярности он не любил. В то же время он отчетливо понимал свою гениальность и видел свое предназначение. “Странно, что и сам Смоктуновский при всей своей незвёздности и безусловной скромности тоже своим тихим голосом признавал, что он - гений. И говорил это, смущённо опуская глаза, как будто стеснялся, но не мог не отметить очевидного факта. И когда наша соседка Алла Демидова спросила его, кого из современных актёров он ставит себе вровень, Иннокентий Михайлович тихо ответил: “Никого” (Елена Кореневская).
“Уход Смоктуновского был одним из тех ударов, от которых не восстановиться. Он занимал совершенно особое место в Художественном театре: пока он был рядом, было ощущение порядка, какой-то актёрской иерархии, если хотите. Все понимали своё место и положение, потому как была точка отсчёта. Играя со Смоктуновским в последний раз в спектакле „Возможная встреча“ Пауля Барца… руководитель МХАТ, казалось мне, испытывал простую радость, которая так редко посещает его в последние годы. …Жизнь Художественного театра изменилась с уходом Иннокентия Смоктуновского, искусство Ефремова изменилось. Надо было строить театр, но уже без Смоктуновского. Долг и крест остались, а радость, кажется, совсем ушла” (А. Смелянский).
В 1980-х Смоктуновский исполнил главные роли в телефильмах: “Маленькие трагедии”, “Поздняя любовь”, “Дети солнца”, “Сердце не камень” и “Дело Сухово-Кобылина”. За роль в картине “Дамский портной” в 1991 году Смоктуновский был удостоен приза “Ника” и отмечен дипломом на фестивале в Сан-Ремо. Но в начале 1990-х годов артист часто соглашался играть “проходные” роли. На вопрос, зачем он это делает, актер в одном из интервью признался: “Раньше я строже относился к выбору ролей... А сейчас говорю - говорю это со стыдом - мной руководит другое. Спрашиваю: сколько вы мне заплатите за это безобразие?”
Саломея Михайловна Смоктуновская рассказывала: “Многие упрекали меня, что я не щажу Кешу и что он работает так много, потому что дети и семья требуют средств, а он - один работник. Но это неправда. Жили мы очень скромно, и к тому же приучили детей. Да и прежде всего сам Кеша был абсолютно нетребовательным в быту, далеким от светской жизни и показухи. Но я интуитивно чувствовала и знала, что его нельзя ограничивать в работе, это как не дать птице петь. Поэтому и смотрела с пониманием, когда, уйдя от Товстоногова, он метался по разным театрам, пока не пришел во МХАТ”.
Иннокентий Смоктуновский очень любил водить автомобиль, причем новомодным иномаркам предпочитал “Волгу”, которую научился водить во время съемок фильма “Берегись автомобиля”, считая ее очень надежным автомобилем. О причинах этого рассказывала Мария Смоктуновская: “Случилось это осенью. Где-то дорога была сухая, где-то слякотная. Взяли с собой вкусненькое, погуляли, перекусили и собрались домой. Только отъехали, папа говорит: “Извините, ребятки, я сейчас немного газану”. Надо было подняться в горку. И вдруг машину занесло, одни колеса попали 6 слякоть, другие - на сухую дорогу, и машина перевернулась.
В первое мгновение никто даже ничего не понял. Продолжает звучать из магнитофона музыка, а машина стоит на крыше. И тут, как в фантастическом фильме, сквозь разбитое переднее стекло просовывается рука и вытягивает из машины папу. А дальше мы слышим веселый голос нашего спасителя: “А, Смоктуновский! Берегись автомобиля!” Все, слава Богу, остались целы и невредимы. Только мы с мамой возвращались домой на автобусе, а папа с братом в машине на самой малой скорости - без переднего стекла особенно не покатаешься”.
Кинематографисты не забывали о Смоктуновском даже в те годы, когда в России не снимали ничего значительного. Самой крупной ролью последних лет стал Исаак в фильме Л. Горовца “Дамский портной” (приз МКФ авторского фильма в Сан-Ремо). Последним фильмом Смоктуновского стала кинолента "Вино из одуванчиков", где его роль пришлось озвучивать Сергею Безрукову, так как звуковую дорожку с участием Иннокентия Михайловича записать не успели.
Всегда узнаваемый голос Иннокентия Смоктуновского звучал за кадром во многих игровых и документальных фильмах. В “Зеркале” Андрея Тарковского он озвучил роль главного героя, на протяжении всего фильма остающегося за кадром, дублировал Чаплина в фильмах “Огни рампы” и “Король в Нью-Йорке”. На радио Смоктуновский как чтец записал главы из романов И.А. Гончарова “Обломов”, “Идиот” Ф.М. Достоевского и “Дон Кихот” М. Сервантеса, отрывки из “Евгения Онегина” и “Бориса Годунова” А.С. Пушкина; полностью записал сказки А.С. Пушкина и его повести “Капитанская дочка” и “Метель”, повесть А.П. Чехова “Чёрный монах”, сказки Г.Х. Андерсена, рассказы И.С. Тургенева, Г. Мопассана, К. Паустовского, Акутагавы и Г. Бёлля, а также стихотворения Ф. Шиллера, Р. Рильке, Б.Л. Пастернака, А.Т. Твардовского. Как актёр сыграл в радиоспектаклях “Портрет Дориана Грея” О. Уайльда, “Мусоргский”, “Бесплодные усилия любви” У. Шекспира, “Эскориал” М. де Гельдерода и других. За свою театральную деятельность Иннокентий Михайлович трижды был награжден орденом Ленина.
О последнем годе жизни Иннокентия Михайловича рассказывает Маша Смоктуновская: “В сущности, беды ничто не предвещало. В феврале 1994 года у папы случился микроинфаркт, но он быстро пошел на поправку. Даже попросил привезти к нему в больницу любимого Жанчика. Мы с мамой уговорили врачей пропустить в больницу собаку, и как же он был счастлив, когда Жан прыгал с койки на койку. Но папа все же не долечился - продолжались съёмки сразу в двух картинах, “Притяжение солнца” режиссера Игоря Апасяна и “Белый праздник” Владимира Наумова. Кстати, в обеих картинах, папины герои - это старики, на излёте жизни, один даже парализован, то есть работа была трудной. Но снимался он с увлечением. Очень волновался, что уходит зимняя натура.
Когда закончились съёмки, он всё-таки поехал долечиваться в санаторий. А через несколько дней попросил его забрать, не понравилось ему как-то. Но мы не успели. Из санатория позвонили: второй инфаркт… Уход близкого человека - всегда страшная потеря для близких. Но когда ты успел попрощаться или побыть рядом, как-то легче. С другой стороны, если смерть моментальная, её называют лёгкой. Но я не думаю, что она может вообще быть такой, тем более у моего отца”.
Армен Джигарханн рассказывал: “В “Белом празднике” герой Смоктуновского умирает. Но никому из нас, даже самому суеверному, не приходило в голову увидеть в этом какой-то знак или предзнаменование. Каждый из артистов не однажды умирает на сцене или на киноэкране. Да и сам Смоктуновский, как известно, умирал в “Гамлете”. Мы работали, радовались жизни и меньше всего ждали удара. После съемок “Белого праздника” я решил отдохнуть в подмосковном санатории имени Герцена, где я бываю почти каждый год. Там совершенно замечательные места. Туда же, как я знал, собирался и Смоктуновский. До санатория я съездил на неделю на фестиваль в Калининград и приехал 2 августа. В тот же день встретился с Иннокентием Михайловичем и очень порадовался тому, как он выглядел - бодрым, здоровым, даже загорелым. Мы долго гуляли по аллеям санаторного парка, много разговаривали. Среди прочего промелькнула тема возраста, смерти, отношения к ней. Конечно, без тени какого-либо предчувствия. “Я много сыграл ролей, прожил интересную жизнь и смерти нисколько не боюсь”, - это его слова.
Вечером разошлись по номерам, которые были почти рядом, в 9 вечера я включил телевизор, чтобы посмотреть программу “Время”, но приемник барахлил, и я зашел к Смоктуновскому. Мы вместе смотрели программу, он предложил немножко выпить, и где-то после десяти мы расстались. Утром, выйдя к завтраку, я не увидел его за соседним столиком: решил, что он на процедурах, подождал, а потом спросил у кого-то из сотрудников. Мне почему-то предложили подняться в свой номер, я заподозрил что-то неладное. Оказалось, что в три часа ночи Иннокентий Михайлович почувствовал себя плохо, вызвали врачей, реанимационную “скорую помощь”, но сделать уже нельзя было ничего”.
Иннокентий Смоктуновский умер 3 августа 1994 года в подмосковном санатории им. Герцена в городе Кубинка, Одинцовский район, Московская область. В последний путь актера провожали овацией – кого-то это шокировало, но Смоктуновский был не обычным актером и человеком и, безусловно, заслужил себе именно такие проводы. “В этот последний день у Иннокентия Михайловича всё было как всегда” (Н. Барабаш). После отпевания в церкви на улице Неждановой актёр был похоронен на Новодевичьем кладбище (участок № 10).