понедельник, 11 декабря 2017 г.

"А вот и флигель Левитана, Художник милый здесь живет..."

На пересечении Трехсвятительского и Хитровского переулков, неподалеку от бывшего Хитрова рынка, находится трёхэтажный каменный дом. Это архитектурный памятник конца XVII века, построенный, вероятно, для тайного советника Михаила Семёновича Похвиснева. В 1777 году его вдова продала усадьбу графу Фёдору Остерману. В свою очередь после его смерти владение перешло уже к его вдове – Анне Васильевне, которая в 1806 году завещала усадьбу своей племяннице Екатерине Львовне Тютчевой, матери поэта Фёдора Ивановича Тютчева.
В 1810 году Тютчевы переехали в Армянский переулок, а усадьбу в приходе церкви Трёх Святителей продали французскому виконту Франсуа Жозефу д’Изарн Вилльфору. Чуть позже он написал известные мемуары, посвящённые пребыванию наполеоновской армии в Москве в 1812 году.
Усадьба пострадала в московском пожаре, и д’Изарн Вильфор продал её дворянке Калустовой, у которой в 1818 году владение приобрела казна. Сперва здесь размещался московский обер-полицмейстер, а несколько позже расположилась Мясницкая полицейская часть с пожарным депо. Над главным домом усадьбы была возведена деревянная пожарная каланча, простоявшая около 100 лет (ее снесли уже при советской власти, в 1925 году).
В конце XIX века под каланчой находилась казённая квартира, которая полагалась полицейскому врачу. В 1880-е годы эту должность занимал Дмитрий Павлович Кувшинников, однако в первую очередь его жилище ассоциировалось не с ним, а с его молодой женой.
Софья Петровна, урожденная Сафонова, родилась в 1847 году в Москве, в семье крупного чиновника, не чуждого литературе и искусству. Девочка занималась музыкой и живописью, с малолетства участвовала в любительских спектаклях, была вхожа в артистические круги. Все это сочеталось с хорошим образованием, которое она получила благодаря заботе родителей. Когда пришло время, вышла замуж за простого врача гораздо старше ее и организовала в казенной квартире “под каланчой” популярный в Москве в 1880-1890 годах художественный салон, где собиралась московская богема.
Мясницкий полицейский дом в малом Трехсвятительском переулке до революции
Салон охотно посещали известные художники, и один из них – В.Г. Перов – изобразил доктора Кувшинникова на своем полотне “Охотники на привале”. Остальные два охотника – тоже реальные персонажи.
“В образе рассказчика Перов изобразил Д.П. Кувшинникова - известного в Москве врача и большого любителя ружейной охоты. После того, как в 1871 году картина была написана и экспонировалась на первой передвижной выставке, имя Дмитрия Павловича Кувшинникова стало популярным в литературных, художественных и театральных кругах. Его квартира в Малом Трёхсвятительском переулке стала местом, где собирались писатели, художники, артисты. Здесь часто бывали В.Г. Перов, А.П. Чехов, И.И. Левитан” (Ю. Волгин. Кто они, “Охотники на привале”?).
У Софьи Петровны можно было увидеть весь цвет московской богемы - певцов, литераторов, актеров, художников. “Сюда по вечерам съезжались очень интересные люди. Часто бывали А.П. Чехов и его брат Михаил Павлович, писатели Е.П. Гославский, С.С. Голоушев (С. Глаголь), Т.Л. Щепкина-Куперник, артисты М.Н. Ермолова, А.П. Ленский, Л.Н. Ленская, А.И. Сумбатов-Южин, Е.Д. Турчанинова, К.С. Лошивский (Шиловский), Л.Д. Донской, композитор Ю.С. Сахновский. Из художников - А.С. Степанов, Н.В. Досекин, Ф.И. Рерберг, А.Л. Ржевская, Д.А. Щербиновский, М.О. Микешин <…> Живописец А.А. Волков вспоминал, что „когда приезжал в Москву И.Е. Репин, то непременно посещал салон Кувшинниковой“ (С.К. Романюк. Из истории московских переулков. Москва, 1988).
Софья Петровна называла себя “жрицей душевного, умственного и художественного”. Она была, безусловно, необычной и интересной женщиной, о которой ее знакомые и друзья оставили множество воспоминаний.
Софья Кувшинникова
“Софья Петровна была чудесно сложена. С фигурой Афродиты, темноглазая, смуглая мулатка, она привлекала общее внимание неповторимой своей оригинальностью. Цветы, написанные Кувшинниковой, покупал Третьяков, её игрой на фортепьяно заслушивались общепризнанные московские пианисты-виртуозы <…> Из кусков и лоскутков дешёвой материи она шила себе прекрасные костюмы. Она умела придать красоту любому жилью, самому захудалому и унылому, простой сарай преображая в кокетливый будуар. Четыре небольшие комнаты своей квартиры с необыкновенно высокими, как в нежилом помещении, потолками, Софья Петровна убрала по своему вкусу” (Евграф Кончин. “Софья Кувшинникова в рассказе Чехова и в действительности”).
“Всё у них в квартире казалось роскошным и изящным, а между тем вместо турецких диванов были поставлены ящики из-под мыла и на них положены матрацы под коврами” (Михаил Чехов). На окнах вместо занавесок были развешаны простые рыбацкие сети, а на антресолях жил любимец Софьи - дрессированный журавль.
“Это была женщина интересная <…> Она писала красками (и очень хорошо, даже выставляла свои работы, главным образом цветы), прекрасно играла на фортепиано, в молодости носила мужской костюм и ходила с ружьем на охоту, а позже ездила с художниками на этюды в качестве полноправного товарища <…> Она соединяла с большой смелостью жизни и суждений старомодную благовоспитанность манер и скромность речи; это был очень занятный контраст” (Т.Л. Щепкина-Куперник).
Летом 1886 года за городом произошло знакомство Кувшинниковой с известным художником Левитаном. Исаак жил на даче у приятеля и однажды решил написать пейзаж с лошадьми на лугу (поблизости стоял какой-то эскадрон). Ранним утром он отправился туда, где были раскинуты светло-серые военные палатки.
“И вдруг раздался топот копыт, а вслед за тем прямо на него вылетел медово-рыжий скакун, а на нем - всадница.
Ох, и странная же это была амазонка! Никакого суконного, наглухо застегнутого платья с длинным шлейфом. Прямо на голое тело надет полупрозрачный капот, и сквозь тонкую ткань просвечивала смуглая, как у мулатки, кожа. Полы одеяния разлетелись, обнажив босые ноги, темно-рыжие волосы летели по ветру. У нее была фигура Афродиты, посадка Артемиды, бесстрашие Ипполиты, царицы амазонок…
Подскакала она к остолбеневшему Левитану, глянула сверху вниз - и исчезла вместе со своим прекрасным конем. Художнику какое-то время казалось потрясающим даже не то, что он видел, а то, что в мире ничего не изменилось после ее исчезновения. Вот уж воистину был удар молнии… нет, солнечный удар!” (Елена Арсеньева. Амазонки и вечный покой. Исаак Левитан - Софья Кувшинникова).
На следующий день Левитан потащил друга на дачу к Кувшинниковой, чтобы быть ей представленным, но там выяснилось, что она уехала в город и больше не вернется. Левитан сорвался с приятельской дачи, вернулся в Москву и стал искать людей, которые могли бы ввести его в салон Кувшинниковой. Ими оказались братья Чеховы.
Портрет С. П. Кувшинниковой. И. Левитан. 1888 год
Софья сразу же вспомнила художника – да и мудрено было не вспомнить. Высокий и стройный, на улице Исаак Левитан притягивал к себе взгляды. Современники вспоминали, что в театре, пока не погас свет и не открылся занавес, все женские взгляды были устремлены на Левитана. Притягательность художника для противоположного пола являлась притчей во языцех в устах его друзей и была поводом для шуток и подколок. Антон Чехов иронизировал в письмах: “Я приеду к вам, красивый, как Левитан”.
“Очень интересное матово-бледное лицо, совершенно с веласкесовского портрета, слегка вьющиеся темные волосы, высокий лоб, “бархатные глаза”, остроконечная бородка: семитический тип в его наиболее благородном выражении - арабско-испанском <…> В своих бархатных рабочих куртках с открытым воротом он был очень красив и знал это, знал, что его наружность обращает на себя внимание, и невинно заботился о ней: повязывал каким-то особенным бантом широкий белый галстук и т.п.” (Т.Л. Щепкина-Куперник).
“У Левитана было восхитительное благородное лицо - я редко потом встречал такие выразительные глаза, такое на редкость художественное сочетание линий. Женщины находили его прекрасным, он знал это и сильно перед ними кокетничал. Левитан был неотразим для женщин, и сам он был влюбчив необыкновенно. Его увлечения протекали бурно, у всех на виду, с разными глупостями, до выстрелов включительно <…> Ему ничего не стоило встать перед дамой на колени, где бы он её ни встретил, будь то в аллее парка или в доме на людях <…> Благодаря одному из его ухаживаний он был вызван на дуэль на симфоническом собрании, прямо на концерте, и тут же в антракте с волнением просил меня быть его секундантом” (Михаил Чехов).
Левитан стал учить Софью живописи. Уже в следующем году она стала выставлять свои пейзажи и натюрморты почти на всех периодических выставках Московского общества любителей художеств, на 32-й Передвижной, на петербургских выставках Академии художеств, а её работу “В Петропавловской церкви города Плес на Волге” приобрел для своей коллекции Павел Третьяков.
Левитан нашёл в супругах Кувшинников “горячих поклонников и ревностных друзей” и глубоко оценил это, потому что вообще жизнь его хорошими людьми не баловала. Он родился в 1860 году в Литве, в местечке Кибарты Мариампольского уезда, Августовской губернии в образованной, но бедной еврейской семье. У Исаака были брат Авель (позже он взял имя Адольф) и сёстры Тереза и Эмма.
Фотография Д.П.  Кувшинникова. Нач. XX века
“Детство великого художника Исаака Ильича Левитана окружает тайна. Он не захотел открыть ее ни самым близким друзьям своим, ни даже любимой женщине <…> Не дошло до нас даже имени матери художника. Он никогда не назвал его. Лишь однажды он глухо сказал Марии Павловне Чеховой, сестре писателя, что, будучи ребенком, сильно бедствовал. По-видимому, не одна бедность причина резкого недружелюбия Левитана к своему прошлому” (биограф Левитана Иван Евдокимов).
Стремясь улучшить материальное положение и дать детям образование, в начале 1870-х железнодорожный служащий Илья Левитан переехал с семьёй в Москву. Авель и Исаак поступили в Московское училище живописи, ваяния и зодчества – учебное заведение, возглавляемое Василием Перовым и в пику чопорной Петербургской Академии художеств славящееся своим демократизмом. И тут Илья Абрамович неожиданно умер.
Это время было отмечено для только что перенесшего тиф Исаака состоянием крайней нужды, что отрицательно сказывалось на его здоровье. Левитан боялся, что не сможет платить за обучение. “Талантливый еврейский мальчик раздражал иных преподавателей. Еврей, по их мнению, не должен был касаться русского пейзажа. Это было дело коренных русских художников” (Константин Паустовский).
Художник-пейзажист Алексей Саврасов обратил внимание на Исаака и взял его к себе в пейзажный класс. В марте 1877 года две работы Левитана, экспонировавшиеся на выставке, были отмечены прессой, а шестнадцатилетний художник получил малую серебряную медаль и 220 рублей “для возможности продолжить занятия”. “Левитану давалось всё легко, тем не менее, работал он упорно, с большой выдержкой,” - вспоминал его товарищ, живописец Михаил Нестеров.
В 1879 году вышел царский указ, запрещающий евреям жить в “исконно русской столице” Москве. Восемнадцатилетнего Исаака с родственниками выслали из города, и на ближайшие пару лет вместе с братом, сестрой и ее мужем он оказался на небольшой даче в подмосковной Салтыковке в окрестностях Балашихи.
Ездил Левитан и в Саввину слободу – деревню под Звенигородом недалеко от Саввино-Сторожевского монастыря, давно ставшую Меккой художников. Влекла его туда не только возможность рисовать прекрасные среднерусские пейзажи, но и охота – Исаак был страстным охотником. Со своей собакой Вестой он делился последним и никогда не допускал, чтобы она голодала.
Картина В.Г. Перова Охотники на привале. Д.П. Кувшинников слева.
“Левитан-художник и Левитан-охотник неразделимы. Охота давала художнику новые богатые запасы художественных впечатлений. Когда, долго не обновляемые, они оскудевали, усталый художник брал ружье, собака виляла хвостом, неслась впереди хозяина вдоль слободы, навстречу дул желанный ветер с заливных лугов, пряно и сладко пахло у сеновалов на задворках, коршун плавал в синеве над лесом, высматривая жертву. Наставало приятное, заработанное, выстраданное безделье - отдых. Чем дальше от слободы, тем быстрее шагал охотник. Он почти бежал, не спуская глаз с покорной и умной собаки” (Иван Евдокимов).
Весной 1885 года Левитан окончил училище, но получил всего лишь диплом неклассного художника – он давал право преподавать рисование и чистописание в школе. В апреле 1885 года Исаак поселился в глухой деревеньке Максимовке, в домике горшечника. По соседству в имении земского начальника А.С. Киселёва Бабкино гостили братья Чеховы. Именно тогда Левитан познакомился с Антоном Чеховым, дружба и соперничество его с которым продолжались всю жизнь.
“Дружба двух великих мастеров, – замечает искусствовед Н.М. Яновский-Максимов, – еще далеко не изучена до конца. Огромное влияние Антона Павловича Чехова на Левитана бесспорно, так же как сильно воздействие лирических пейзажей Левитана на Чехова”. Антон Павлович стал называть подмосковную природу левитанистой и писал в одном из писем их общему товарищу - архитектору Федору Шехтелю: "Стыдно сидеть в душной Москве, когда есть Бабкино <...> Птицы поют, трава пахнет. В природе столько воздуха и экспрессии, что нет сил описать <...> Каждый сучок кричит и просится, чтобы его написал Левитан".
К Чеховым Исаак наведывался ежедневно, там устраивали концерты и спектакли, ходили на охоту и удили рыбу. Но однажды он исчез. За ним отправились в домик горшечника, и хозяйка Пелагея сказала Чехову: “Твой Тесак (так она расслышала имя “Исаак”) два дня пролежал на постели ничком, а потом стреляться из ружья вздумал. Тоскует…”
Чехов пошёл к Левитану и заявил, что Киселёвы зовут художника в Бабкино, там есть очаровательный флигелёк, бывший курятник, ничем не хуже нынешней левитановской конуры. И Левитан переехал в Бабкино. Там он работал взахлёб, и скоро все стены его чуланчика оказались от пола до потолка завешены свежими этюдами.
Усадьба Бабкино. Дом Киселевых. Исаак Левитан
В то время Чехов написал про Левитана веселое стихотворение:
А вот и флигель Левитана,
Художник милый здесь живет,
Встает он очень-очень рано
И тотчас чай китайский пьет.
Позвав к себе собаку Весту,
Дает ей крынку молока.
И тут же, не вставая с места,
Этюд он трогает слегка.
“Одинокий, не знавший теплой человеческой дружбы, Левитан всей душой “прилепился” к семье Чехова. Он любит Антона Павловича, крепко привязан к своему однокашнику Николаю Чехову, мечтает жениться на их сестре Марии Павловне” (Н.М. Яновский-Максимов).
На склоне жизни 92-хлетняя Мария Павловна вспоминала: ”Иду я однажды по дороге из Бабкина к лесу и неожиданно встречаю Левитана. Мы остановились, начали говорить о том, о сём, как вдруг Левитан бух передо мной на колени и... объяснение в любви.
Помню, как я смутилась, мне стало как-то стыдно, и я закрыла лицо руками.
- Милая Маша, каждая точка на твоём лице мне дорога... - слышу голос Левитана.
Я не нашла ничего лучшего, как повернуться и убежать. Целый день я, расстроенная, сидела в своей комнате и плакала, уткнувшись в подушку. К обеду, как всегда, пришёл Левитан. Я не вышла. Антон Павлович спросил окружающих, почему меня нет. Миша, подсмотрев, что я плачу, сказал ему об этом. Тогда Антон Павлович встал из-за стола и пришел ко мне.
- Чего ты ревёшь?
Я рассказала ему о случившемся и призналась, что не знаю, как и что нужно сказать теперь Левитану. Брат ответил мне так:
- Ты, конечно, если хочешь, можешь выйти за него замуж, но имей в виду, что ему нужны женщины бальзаковского возраста, а не такие, как ты.
Мне стыдно было сознаться брату, что я не знаю, что такое “женщины бальзаковского возраста”. И, в сущности, я не поняла смысла фразы Антона Павловича, но почувствовала, что он в чём-то предостерегает меня. Левитану я тогда ничего не ответила, и он опять с неделю ходил по Бабкину мрачной тенью <…> Потом, как это всегда в жизни бывает, я привыкла и стала вновь встречаться с Левитаном. На этом весь наш "роман" и закончился”.
Зимой 1885/1886 годов Левитан сильно простудился. Ради денег ему пришлось взять нежеланный для него заказ - написать эскиз Москвы-реки с вмерзшими в воду баржами у Краснохолмского моста. Зиму Левитан не любил и почти не писал. В сильный мороз, плохо одетый, он работал на пронизывающем ветру и заработал воспаление надкостницы. За ним трогательно ухаживали друзья, в том числе Николай Чехов, старший брат Антона, молодой архитектор Федор Шехтель, живописцы Нестеров и Степанов. Художник Илья Остроухов тогда сказал, что Левитан - тот редкий человек, который вообще не имеет врагов.
Весной у художника обострилась болезнь сердца. Поездка в 1886 году в Крым пошла ему на пользу - по возвращении он организовал выставку пятидесяти пейзажей. В этот момент Левитан и познакомился с Софьей Кувшинниковой.
Алексей Степанов. Портрет Софьи Петровны Кувшинниковой. 1888-1889. Государственный Литературный музей.
Софья буквально потеряла голову от любви, а Левитан, лишенный ласки в детстве и юности, купался в ее чувствах. О них стали говорить в обществе, но влюбленные не обращали на это внимания. Дмитрий Кувшинников продолжал любить жену и все ей прощал, и она тоже тепло относилась к нему, считая, что муж “бескорыстно, отрешась от своего я, умел любить…” Возвращаясь домой из поездки “на этюды”, Софья Петровна каждый раз бросалась к Дмитрию Павловичу, ласково и бесхитростно хватала его обеими руками за голову и с восторгом восклицала:
– Димитрий! Кувшинников! Дай я пожму твою честную руку! Господа, посмотрите, какое у него благородное лицо!
Левитан был пейзажистом, избегал изображать людей и животных - его художественная философия заключалась в том, что любые человеческие эмоции и мысли возможно выразить через чистый пейзаж, - но все же иногда он испытывал какое-то тяготение к портретам, писал их маслом, исполнял в разнообразных графических техниках. Он относился к ним как к сугубо частному делу и никогда не экспонировал на выставках. До сих пор невозможно даже приблизительно указать, сколько портретов создал мастер.
“Относительно хорошо известны графический и живописный автопортреты Левитана <…> и те произведения, на которых изображены самые близкие Левитану люди и их родственники <…>” (Нина Маркова. “Непейзажный” Левитан // Интернет-журнал “Третьяковская галерея”, № #3 2010 (28). Одним из этих близких людей была Софья Петровна Кувшинникова. Ее портрет Левитан написал через два года после знакомства – в 1888 году.
В облике невесело задумавшейся, слегка напряжённой женщины Левитан показывает и сложность её личной жизни, и хорошо знакомые современникам “лицо мулатки” и “фигуру Афродиты”, и её любимое белое атласное платье, которое после расставания с Левитаном Софья Петровна убрала в шкаф и больше никогда не надевала.
В 1891 году вместе с Софьей Левитан гостил в местечке Затишье Старицкого уезда, в имении Курово-Покровское, принадлежащем выходцу из известной династии морских офицеров, книготорговцу Николаю Павловичу Панафидину, дяде Лики Мизиновой. С самой Ликой, молодой учительницей, коллегой Марии Павловны по гимназии Ржевской, Левитан познакомился в доме Чехова.
Лика Мизинова
"Лидия Мизинова, - так называемая Лика, - писала Т. Л. Щепкина-Куперник, - была девушкой необычайной красоты, настоящая "Царевна Лебедь" из русской сказки; ее пепельные вьющиеся волосы, чудесные серые глаза под очень темными бровями, вся необыкновенная мягкость и непередаваемая прелесть в соединении с полным отсутствием ломания и даже слегка суровой простотой делали ее обаятельной. Она как будто не только не понимала, как она красива, но стыдилась и обижалась, если об этом заводили речь; но как ни старалась, не могла помешать тому, что на нее оборачивались на улицах и засматривались в театрах".
В это время в отношениях между Чеховым и Мизиновой было затишье. Не дождавшись от Антона Павловича открытого признания в любви, Лика начала флиртовать с Левитаном. Чехову это было неприятно, что следовало из его писем: “Кланяйтесь Левитану. Попросите его, чтобы он не писал в каждом письме о Вас. Во-первых, это с его стороны не великодушно, а во-вторых, мне нет дела до его счастья”.
Левитан писал Чехову письма, рассчитанные вызвать одновременно и смех, и ревность: “Пишу тебе из того очаровательного уголка земли, где все, начиная с воздуха и кончая, прости господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею, ею - божественной Ликой! Ее еще пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, волканического брюнета <…>”.
Семья Панафидина создала идеальные условия для работы художника. Когда он писал, в доме прекращалось всякое движение, звучала только Девятая симфония Бетховена, которую играла для него Кувшинникова. Но вечером все оживало: собирались родственники, гости, велись беседы об искусстве. Левитан, привыкший к гостиничному быту, ценил уют дома Панафидина и внимательное отношение к нему домочадцев.
Левитан. Портрет Н. П. Панафидина
“За художником благородно и бескорыстно ухаживал весь дом. Исаак Ильич не остался в долгу. Он написал во весь рост портрет хозяина Николая Павловича Панафидина и подарил этому симпатичному трогательному человеку. Портрет был не в жанре Левитана, труден, непривычен, - и художник потратил много труда, чтобы сделать всё-таки отличный портрет” (Иван Евдокимов).
Весной 1887 года Левитан вместе с Алексеем Степановым и Кувшинниковой отправился на пароходе по Оке до Нижнего Новгорода и далее вверх по Волге. Художник был счастлив: наконец он осуществил свою мечту и отправился на Волгу, которую так проникновенно изображал его любимый учитель Саврасов.
Лето было холодное, стояла пасмурная погода, и река показалась Левитану “тоскливой и мертвой”. Он писал Чехову: “Чахлые кустики и, как лишаи, обрывы…” Поездку было решено повторить через год, и во время путешествия друзья неожиданно для себя открыли красоты маленького и тихого городка Плёс. Они решили задержаться и пожить там некоторое время.
В итоге Левитан провел в Плёсе три чрезвычайно продуктивных летних сезона (1888-1890). За три плесских лета он создал около сорока картин, среди которых такие шедевры, как “Вечер на Волге”, “Вечер. Золотой Плес”, “После дождя. Плес”, “Свежий ветер”. Здесь он закончил свою знаменитую “Березовую рощу” и начал работать над “Тихой обителью”.
“Я никогда еще не любил так природу, - писал Левитан Чехову, - никогда еще так сильно не чувствовал это божественное нечто, разлитое во всем <…> оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью <…>”.
Софья Кувшинникова.  Неизвестный фотограф
Однажды Софье захотелось посмотреть церковную службу в древнем храме, который давно не использовался. Про него говорили, что когда-то у притвора под массивной плитой с кольцами были похоронены три наложницы Ивана Грозного, сосланные в Плес за строптивость. Старый священник боялся, что ветхие стены храма могут обрушиться, но потом все же согласился.
“Впечатление получилось действительно и сильное, и трогательное, - будет потом вспоминать Софья Петровна. - Отец Яков и какой-то дьячок, тоже старенький, точно бы заплесневевший и обросший мхом, удивительно гармонировали с ветхостью стен и темными, почерневшими ликами образов. Странно звучали удары старого, точно бы охрипшего маленького колокола и глухо отдавались, как будто эхо призрачных молитв. Где-то вверху на карнизах удивленно ворковали голуби. Аромат ладана смешивался с запахом сырой затхлости, и огненные блики мистически мелькали на венчиках образов на иконостасе, а в довершение впечатления в углу вдруг появились три древние старухи, словно сошедшие с картин Нестерова”.
Однажды Исаак и Софья чуть не погибли, оказавшись в непогоду на Волге. “Возвращались на лодке из заволжских лесов, гонимые непогодой. Неожиданно налетел ветер. Это произошло мгновенно - так бывает на Волге. Река стала коричневой, поднялись высокие волны, засверкала молния и озарила церквушку на горе <…> Лодку бросало, как щепку, заливало волнами. Небо обрушилось ливнем - сильным, бьющим по лицу и плечам.
С трудом добрались они до берега - к счастью, Левитан оказался искусным и сильным гребцом. Идти домой не было сил. Легли под лодкой, прижавшись друг к другу, чувствуя любовь и близость, как никогда раньше <…>” (Елена Арсеньева. Амазонки и вечный покой. Исаак Левитан – Софья Кувшинникова).
Белый дом с красной крышей на картине Левитана “Вечер. Золотой Плёс” правее церкви - это дом купца Грошева, часть которого некоторое время снимали в Плесе Левитан и Кувшинникова. Софья тоже изобразила его на своих картинах “Пейзаж с церковью” и “Плес”. Сейчас это здание входит в состав Плесского государственного историко-художественного музея-заповедника.
«Пейзаж с церковью» работы С. П. Кувшинниковой. 1893
Купец Грошев женился на Анне, девушке из соседнего посёлка, воспитаннице богатого фабриканта. Она получила хорошее домашнее образование, любила читать, воспитывалась как барышня, но после замужества “попала в душную семью старообрядцев-фанатиков, изнывала под гнетом жестокой свекрови”.
Анна подружилась с Кувшинниковой, Левитаном и Саввой Морозовым - будущим миллионером-меценатом, который брал у Левитана в Плёсе уроки живописи. Они поощряли желание молодой женщины бежать в Москву. Савва Морозов снабдил Анну деньгами, нанял для неё экипаж, а Кувшинникова и Левитан всячески способствовали ее побегу.
Софья так описывает эти события: “Судьбе угодно было впутать нас в семейную драму одной симпатичной женщины-старообрядки. Мятущаяся её душа изнывала под гнётом семейной жизни, и, случайно познакомившись с нами, она нашла в нас отклик многому из того, что бродило в ее душе <…> Когда у этой женщины созрело решение уйти из семьи, нам пришлось целыми часами обсуждать с ней разные подробности, как это сделать. Видеться приходилось тайком по вечерам, и вот, бывало, я брожу с нею в подгородной рощице, а Левитан стережёт нас на пригорке и в то же время любуется тихой зарёй, догорающей над городком <…>”.
Отчаявшийся муж приезжал в Москву, требовал от беглянки вернуться, но она отвечала категорическим отказом. Знакомые были убеждены, что неотразимый Левитан влюбился в красавицу Грошеву, а, наигравшись, вероломно бросил её в холодной чужой Москве. После смерти художника вышел роман-пасквиль на него писателя Северцева-Полилова с саркастичным названием “Развиватели”.
Все было прекрасно в отношениях Кувшинниковой и Левитана, друзья радовались, глядя на них, и тем неожиданней стал выпад Чехова. До 1891 года отношения между Софьей Петровной и Антоном Павловичем были дружескими, правда, Чехов относился к ней чуть иронично и называл ее “Сафо”. 21 апреля 1890 года уезжавшего на Сахалин Чехова до Троице-Сергиевой лавры провожали его лучшие друзья - Левитан и Софья. Однако годом позже между ними произошел разрыв, и причиной его послужил написанный Чеховым рассказ “Попрыгунья”, в котором совершенно прозрачно была изображена семья Кувшинниковых и отношения Софьи с Левитаном.
А.Степанов. Левитан и Кувшинникова
Михаил Чехов вспоминал: “Обыкновенно летом московские художники отправлялись на этюды то на Волгу, то в Саввинскую слободу около Звенигорода, и жили там коммуной целыми месяцами. Левитан уехал на Волгу и… с ним вместе отправилась туда и Софья Петровна. Она прожила на Волге целое лето; на другой год, всё с тем же Левитаном, как его ученица. Среди наших друзей и знакомых уже стали определённо поговаривать о том, о чём следовало бы молчать. Стало казаться, что муж догадывался и молча переносил свои страдания. По-видимому, и Антон Павлович осуждал в душе Софью Петровну. В конце концов он не удержался и написал рассказ „Попрыгунья“, в котором вывел всех перечисленных лиц”.
Дмитрию Павловичу Кувшинникову соответствует персонаж Дымов - тихий, честный и небогатый врач, Софье Петровне - Ольга Ивановна Дымова, молодая, энергичная и обожающая тусовки. Пока муж лечит людей, его жена поет, рисует, лепит и собирает в доме всякого рода людей искусства.
В конце концов, Попрыгунья влюбляется в модного живописца Рябовского и уезжает с ним на лето на Волгу, забыв о муже. Потом Рябовский ее бросает, и она вынуждена вернуться к Дымову, который, самоотверженно отсасывая через трубочку дифтеритные пленки у мальчика, заражается сам и умирает.
Чехов изменил только фамилии, не постеснявшись даже вставить в рассказ любимые выражения хозяев дома и отдельные цитаты из их с ним переписки. В образах персонажей, входящих в окружение Ольги Ивановны, просматриваются черты людей, которых писатель видел в доме Кувшинниковых: Лаврентий Донской (“певец из оперы”), беллетрист Евгений Петрович Гославский (“молодой, но уже известный литератор”), граф Фёдор Львович Соллогуб (“дилетант-иллюстратор и виньетист”).
“Ольга Ивановна в гостиной увешала все стены сплошь своими и чужими этюдами в рамах и без рам, а около рояля и мебели устроила красивую тесноту из китайских зонтов, мольбертов, разноцветных тряпочек, кинжалов, бюстиков, фотографий… В столовой она оклеила стены лубочными картинами, повесила лапти и серпы, поставила в углу косу и грабли, и получилась столовая в русском вкусе. В спальне она, чтобы похоже было на пещеру, задрапировала потолок и стены темным сукном, повесила над кроватями венецианский фонарь, а у дверей поставила фигуру с алебардой. И все находили, что у молодых супругов очень миленький уголок.
Ежедневно, вставши с постели часов в одиннадцать, Ольга Ивановна играла на рояле или же, если было солнце, писала что-нибудь масляными красками. Потом, в первом часу, она ехала к своей портнихе. Так как у нее и Дымова денег было очень немного, в обрез, то, чтобы часто появляться в новых платьях и поражать своими нарядами, ей и ее портнихе приходилось пускаться на хитрости. Очень часто из старого перекрашенного платья, из ничего не стоящих кусочков тюля, кружев, плюша и шелка выходили просто чудеса, нечто обворожительное, не платье, а мечта <…>”
Кувшинникова. В Петропавловской церкви Города Плес на Волге
По свидетельству современников, Софья Петровна была “гораздо глубже“ чеховской Ольги Ивановны, она действительно была талантлива, её занятия музыкой и особенно живописью не были столь поверхностными. Она действовала на Левитана, словно “живое успокоительное”, поддерживала его, отвлекала от хандры, вселяла уверенность. Кувшинникова не проматывала деньги мужа, да и Дмитрию Павловичу общение с деятелями искусств совершенно не было в тягость, он получал от него удовольствие.
В образе негодяя Рябовского был выведен, безусловно, Левитан. Обиженный художник потребовал от Чехова объяснений и собирался вызвать его на дуэль. К счастью, его отговорили, но общаться с бывшим другом он перестал на несколько лет. Лишь в январе 1895 года Левитан помирился с Чеховым благодаря Щепкиной-Куперник. Кувшинникова же просто отказала Антону Павловичу от дома.
В обществе рассказ восприняли как пасквиль или ревнивую месть. Чехов, сам пользовавшийся немалым успехом у женщин, завидовал Левитану с тех пор, как им в Затишье ненадолго увлеклась Лика Мезинова, а влияние Софьи Петровны на друга раздражало его всегда. Друг Чехова, актер Малого театра А.П. Ленский, тоже изображенный в рассказе, написал ему настолько презрительное письмо, что Антон Павлович сжег его, постыдившись сохранить в своем архиве. От всех знакомых посыпались упреки.
Антон и Николай Чеховы. Москва. 1882 год
"Можете себе представить, - писал Чехов писательнице Лидии Авиловой в 1892 году, - одна знакомая моя, 42-летняя дама, узнала себя в двадцатилетней героине моей “Попрыгуньи” <…>, и меня вся Москва обвиняет в пасквиле. Главная улика – внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор, и живет она с художником”.
Кстати, возможно, Левитан и Кувшинникова невольно подсказали Чехову сюжет не только “Попрыгуньи”. Во время отдыха в Плесе “порою нас вдруг охватывала страсть к охоте, – вспоминала Софья Петровна, – и мы целыми днями бродили по полям и перелескам <…> Однажды мы собрались на охоту в заречные луга <…> Над рекой и над нами плавно кружились чайки. Вдруг Левитан вскинул ружье, грянул выстрел – и бедная белая птица, кувыркнувшись в воздухе, безжизненным комком шлепнулась на прибрежный песок.
Меня ужасно рассердила эта бессмысленная жестокость, и я накинулась на Левитана. Он сначала растерялся, а потом даже расстроился.
– Да, да, это гадко. Я сам не знаю, зачем я это сделал. Это подло и гадко. Бросаю мой скверный поступок к вашим ногам и клянусь, что ничего подобного никогда больше не сделаю. – И он в самом деле бросил чайку мне под ноги <…> Мало-помалу эпизод с чайкой был забыт, хотя, кто знает, быть может, Левитан рассказывал о нем Чехову <…>”
 “Спустя некоторое время Левитан с Софьей поехали на озеро Островное Вышневолоцкого уезда, в имение Ушаковых. Это была старая, запущенная барская усадьба. Хозяева были счастливы приезду московских гостей, рассказывали, что лучше посмотреть в окрестностях. Именно здесь Левитан написал свою знаменитую картину “Над вечным покоем”. Он поставил мольберт в зале ушаковского дома. Тут же находился рояль, и Левитан просил Софью Петровну играть. Она не переставая перебирала на клавишах то ноктюрны Шопена, то хоралы Баха, то траурный марш из “Героической симфонии” Бетховена. Эту музыку Левитан хотел слышать больше всего. Эта музыка и мрак, воцарившийся в последнее время в его душе, сливались с торжественным и унылым пейзажем, который возникал на полотне.
Исаак Левитан. Над вечным покоем
 Когда картину купил Третьяков, Левитан так и сказал:
- В ней я весь, со всей своей психикой, со всем моим содержанием.
Да, на душе у него в то время было муторно. Угроза выселения из Москвы за черту оседлости пугала страшнее, чем смерть. Но друзья отстояли Левитана, и сам московский градоначальник великий князь Сергей Александрович выразил ему свое расположение, навестив в мастерской. Однако страсть к страданию, любовь к унынию, покорность перед меланхолией надолго взяли верх в его душе” (Елена Арсеньева. Амазонки и вечный покой. Исаак Левитан – Софья Кувшинникова).
Именно там, в имении Ушаковых Островное в Тверской губернии наступил в июле 1894 года окончательный разрыв Кувшинниковой и Левитана. Невольным свидетелем этой драмы стала Татьяна Львовна Щепкина-Куперник, приглашенная Софьей Петровной. В соседнее имение Горка приехала из Петербурга жена сенатора И.Н. Турчанинова Анна Николаевна с дочерями Варей, Соней (им было 20 и 18 лет соответственно) и четырнадцатилетней Анечкой по прозвищу Люлю.
“Она, узнав, что тут живет знаменитость, Левитан, сделала визит Софье Петровне, и отношения завязались, – рассказывала Т. Л. Щепкина-Куперник. – Это была мать и две очаровательные девочки наших лет. Мать была лет Софьи Петровны, но очень заботившаяся о своей внешности, с подведенными глазами, с накрашенными губами (С.П. краску презирала), в изящных корректных туалетах, с выдержкой и грацией настоящей петербургской кокетки (мне она всегда представлялась женой Лаврецкого из “Дворянского гнезда”). И вот завязалась борьба…
А.Н. Турчанинова
Мы, младшие, продолжали свою полудетскую жизнь, а на наших глазах разыгрывалась драма. Левитан хмурился, всё чаще и чаще пропадал со своей Вестой „на охоте“. Софья Петровна ходила с пылающим лицом, а иногда и с заплаканными глазами <…> И кончилось всё это полной победой петербургской дамы и разрывом Левитана с Софьей Петровной <…>.
Но и дальнейший роман Левитана не был счастлив: он осложнился тем, что старшая дочка героини влюбилась в него без памяти и между ней и матерью шла глухая борьба, отравившая все последние годы его жизни”.
Софья Петровна, понимая, что между ней и Левитаном все кончено, попыталась отравиться - напилась серы, которую соскребла со спичек, но к счастью поблизости оказался доктор, гостивший у соседей, и ее спасли. Левитан отвез ее домой в Москву.
"Дмитрий Павлович и художник Степанов играли в шахматы и были навеселе. Кувшинникова ничем не выдала своего несчастья. Она вбежала в комнату мужа, как всегда, горячо обняла его, схватила за голову, пристально вгляделась в глаза и.… на этот раз ничего не сказала. Вымолвил только Дмитрий Павлович:
- Соня, тебя заждался твой журавль. Он обезумел от скуки и от злости. Совсем забил моих сеттеров... Вот каналья...
Софья Петровна поспешила в свою спальню. Скоро оттуда донесся какой-то странный звук: там плакали. Художник Степанов вскочил, готовый кинуться на помощь. Дмитрий Павлович усадил его на место и мягко сказал:
- Оставьте ее... Она сейчас дочитывает эпилог своего романа... Все на свете когда-нибудь кончается..." (Иван Евдокимов).
Исаак Ильич написал Кувшинниковой письмо: “Между нами все кончено, я уезжаю в Горку. Простите меня” и больше никогда с ней не виделся. Он переселился в имение Турчаниновых. Специально для него у впадения в озеро ручья, который разделял земли усадьбы Турчаниновых, был построен двухэтажный дом под мастерскую, так как в усадьбе не было больших комнат для работы.
“Сама она женщина была крутая, твердая, гордая, но справедливая. Весь дом на ней держался. Дочерей в строгости держала, хотя и баловала их не в меру <…>.
Часто тогда художник гостил у нас. Я еще молоденькой была, мало что помню. Красивый был, глаза, как у коровы, печальные. Мы, девчонки, все на него поглядывали тишком (любопытно ведь), а он под стать барыне, такой же гордый, неговорун. Правда, любил слушать, как мы пели песни, а мы, молодые девки, хорошо пели.
Он ведь несколько лет подряд у нас жил. Ну и полюбились они с барыней, да и как иначе: оба статные, по характеру схожие. Она ему на ручье домик срубила для работы, холила его. А он все равно после от нее уехал.
В усадьбе, да и на деревне, говорили, что и обе старшие дочери Анны Николаевны в него влюбились. Может, и так. Но только, что Варвара-то соперницей матери выступила, это все примечали. Молва средь дворовых шла, что в любовном жаре даже мать свою отравить пыталась, прости Господи. Точно сказать не могу, так ли, но посреди лета мать отправила ее к отцу <...>” (Мария Петровна Честнокова, бывшая горничная из усадьбы “Горка”).
Левитан съездил в Европу, чтобы по поручению Сергея Третьякова писать копии с картин К. Коро, написал свою знаменитую картину “Март” (на ней изображена усадьба Турчаниновых), однако его постоянно преследовала ужасная меланхолия, следствием которой стала имитация попытки самоубийства - 21 июня 1895 года художник пытался застрелиться из охотничьего ружья.
И.И. Левитан. Март (имение Горка)
“Где-то на одной из северных железных дорог, в чьей-то богатой усадьбе жил на даче Левитан, он завел там очень сложный роман, в результате которого ему нужно было застрелиться или инсценировать самоубийство, он стрелял себе в голову, но неудачно: пуля прошла через кожные покровы головы, не задев черепа” (Михаил Чехов).
То, что это было театральным жестом, свидетельствует врач И.И. Трояновский, который, вспоминая об этом, писал 8 декабря 1895 года: “ <…> я вообще следов раны у него не видал, слышал от него об этом, но отнёсся к этому, как к покушению „с негодными средствами“ или как к трагической комедии”.
По просьбе Левитана и Анны Турчаниновой в Горки приехал навестить друга Чехов. Он убедился, что опасности для жизни нет, погостил дней пять и вернулся в Москву потрясённый происшедшим, после чего написал рассказ “Дом с мезонином”.
В 1896 году после вторично перенесённого тифа у Левитана усилились симптомы аневризмы сердца - болезнь стала неизлечимой. Художник страдал расширением аорты, ревматическим миокардитом, и все это накладывалось на неврастению. Чехов писал в одном из писем: “Дело плохо. Сердце у него не стучит, а дует. Вместо звука тук-тук слышится пф-тук <…>”.
Зимой 1899 года врачи послали Левитана в Ялту. В Ялте тогда жили и Чеховы. Левитан ходил, тяжело опираясь на палку, задыхался, говорил о своей близкой смерти. Сердце его болело уже почти непрерывно. В конце декабря он попросил Марию Павловну принести ему большой кусок картона и нарисовал сиреневое сумеречное небо, луну и силуэты стогов в лунном свете, а Чехов вставил импровизированную картину в углубление над камином и написал рассказ "В овраге", героини которого в тяжелую минуту верят, что, "как ни велико зло, все же ночь тиха и прекрасна, и все же в божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и все на земле только ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью".
Портрет больного Левитана. Н.П. Чехов. 1885
Вернувшись в Москву, Левитан почти не выходил из своего дома в Трёхсвятительском переулке. Больного приехала навестить Мария Чехова. Художник сказал ей: “Если бы я когда-нибудь женился, то только бы на вас, Маша”. Накануне смерти, чувствуя ее приближение, он позвал к себе брата и с его помощью сжег все свои письма, да еще и записку на всякий случай оставил: “Письма все сжечь, не читая, по моей смерти. Левитан”.
22 июля (4 августа) 1900 года, в 8 часов 35 минут, Исаак Ильич Левитан умер на руках у ухаживавшей за ним Турчаниновой, не дожив совсем немного до своего 40-летия, оставив незаконченные работы. Говорят, в тот год лето было просто необыкновенным – обожаемая Левитаном сирень цвела дважды, в мае и августе. Художника похоронили на еврейском кладбище недалеко от Дорогомиловской заставы.
"22 июля скончался Исаак Ильич Левитан. Левитан был настоящим даровитым художником. Писал он пейзажи. Картины его были полны субъективного чувства. Он был лириком, и наиболее свойственным ему настроением была тихая грусть; меланхолия составляет основной характер его творчества. Грусть просвечивает даже в самых радостных его картинах, в таких, которые изображают весну, возобновление жизни. Левитан не мог радоваться шумно и сильно, как радуются совершенно здоровые люди. Даже во время восхищения красотой жизни в глубине души у него всегда затаенная грусть, как это бывает у человека слабого. Такие люди, если они талантливы и симпатичны, бывают очень милыми, имеют утонченный ум и нравственный облик. Левитан был именно из их числа. Картины его не только нравились, но возбуждали сочувствие и расположение публики к таланту их автора" (Н.Н. Ге).
Софья Петровна, несмотря на обиду, всегда тепло и с благодарностью отзывалась о художнике и даже откликнулась на просьбу написать воспоминания о нем. Сама она пережила Левитана на 7 лет и умерла так, как в “Попрыгунье” умирает Дымов: в сентябре 1907 года, живя на даче в Подмосковье, ухаживала за небогатой старой художницей, больной брюшным тифом, заразилась и заболела сама. Спасти её врачи не смогли.
“Московские вести” писали 3 сентября 1907 года: “Вчера похоронили художницу С.П. Кувшинникову. Покойная была чрезвычайно богато одарённая натура, и в течение долгого периода времени вокруг неё собиралось огромное общество, состоявшее из художников, артистов, литераторов, певцов, - вообще деятелей всякого рода художественного творчества <…> Отпевание и погребение совершено в Скорбященском монастыре. На гроб возложено много венков”.
Могила Софьи Петровны Кувшинниковой не сохранилась. Большая часть её картин в свое время разошлась по частным коллекциям, даже в Третьяковке находится всего три её работы. Одно из самых значительных её собраний находится в коллекции Плесского музея-заповедника.
Брат Левитана Адольф Ильич и его племянники – дети сестры, Терезы Берчанской - после смерти художника открыли настоящее семейное предприятие по торговле его полотнами. За “левитановские” картины выдавались как пейзажи и натюрморты его ученицы Софьи Кувшинниковой, так и откровенные подделки. До сих пор атрибуция некоторых полотен живописца неоднозначна.
“Весна 1938 года стояла холодная. Сирень медленно набирала бутоны. Крепкие и упругие, они долго не расцветали. Распустилась сирень в самом конце мая. От холода она, даже и расцветшая, почти не пахла.
Исаак Левитан. Портрет писателя Антона Чехова. Этюд
В один из этих дней в настежь раскрытые ворота старого еврейского кладбища за Дорогомиловской заставой в Москве вошли старик и старуха. Он бережно и нежно вел свою подругу, и оба они несли по большому букету махровой сирени: он - лиловой, она – белой.
<…> В самом конце аллеи пара свернула налево и остановилась около могилы с черным скромным памятником. Осенью завалило могилу ворохами желтых листьев, обломанными веточками, всяким сором. Все это от времени истлело, почернело, слежалось.
Старики начали приводить в порядок могилу. Скоро она, освобожденная от мертвого праха листвы, сучьев и веток, утратила свой унылый, заброшенный вид. Повсюду выступила зеленая щетинка молодой травы, свежая, яркая, сочная. Небольшой куст жасмина, посаженный у обочины, еще не зацвел, но цветение его уже приближалось. На фоне очищенной, зазеленевшей могилы и он стал наряднее <…>
Женщина разложила вперемежку лиловую и белую сирень у подножия памятника. И этот маленький холм земли, согретый теплой человеческой заботой, перестал казаться грустным и одиноким.
Солнце потухло. И почти тотчас повеяло острым холодком, из кустарников наплыла резкая волна сырости.
- Пойдем, - сказал старик, поправляя на шее пушистый серый шарф, - пора, мы навестили нашего друга.
Старики сделали несколько шагов и вдруг замерли на месте, улыбаясь друг другу. Где-то вблизи щелкнул соловей, вспорхнул, перелетел дальше и опять повторил начало своей вечерней песни.
- Здесь ему никто не мешает - сказал старик.
<…> В воротах старики переждали несколько проносившихся грузовиков и потом торопливо пересекли улицу. Старики эти были - знаменитый художник Михаил Васильевич Нестеров с женой. Они тридцать восемь лет подряд приходят на могилу своего покойного друга Исаака Ильича Левитана” (Иван Евдокимов).
Весной 1941 года прах Исаака Левитана был перенесён на Новодевичье кладбище, к могилам его друзей Чехова и Нестерова.