понедельник, 4 декабря 2017 г.

Александр Грибоедов. "Нет! недоволен я Москвой"

В самом начале Чистопрудного бульвара (Басманный район Москвы), рядом с площадью Мясницкие Ворота, находится памятник Грибоедову. Место было выбрано совсем не случайно - писатель жил некоторое время в нескольких минутах ходьбы от этого места, в доме № 42 по Мясницкой улице.
Александр Сергеевич Грибоедов родился в Москве, в богатой и знатной семье выходцев из Польши 15(4) января 1795 (по некоторым данным 1790) года. В начале XVII века предок Грибоедовых Ян Гжебовский переселился из Польши в Россию.
Фамилия Грибоедов представляет собой не что иное, как приблизительный перевод фамилии Гжебовский. Родители Александра – Сергей Иванович и Настасья Федоровна – были дальними родственниками и носили одинаковую фамилию, но Настасья принадлежала к смоленской ветви рода.
Среди специалистов существует версия, что Александр Грибоедов был незаконнорождённым. В те времена это означало, что он не будет принят в обществе на равных, поэтому дату его рождения "подогнали" под официальный брак его матери. Документа о его рождении не существует. Сам он указывал в послужных списках то 1795 год, то 1793-й, а с какого-то момента - 1790-й (т.е. на два года раньше свадьбы родителей).
По свидетельствам родственников и знакомых, маленький Саша был чрезвычайно умненьким и серьезным. Отец будущего драматурга – бывший офицер – был человеком малообразованным, подверженным "зеленому змию" и жил в основном в деревне, отдельно от семьи. Детьми занималась мать. Благодаря заботам Настасьи Федоровны Саша получил отличное домашнее образование. Уже в 6 лет он свободно владел тремя иностранными языками, а в подростковом возрасте – шестью; английским, немецким, французским и итальянским - в совершенстве.
Мясницкая ул., дом 42
Дом Грибоедовых славился музыкальными вечерами, на которых бывали лучшие московские артисты. Это способствовало развитию музыкального вкуса детей, и они уже в детстве сделались хорошими пианистами. Грибоедов полюбил музыку на всю жизнь, при этом не только прекрасно играл на фортепьяно, но и мог часами импровизировать, развлекая друзей.
С самого детства мальчик мог наблюдать вокруг себя жизнь тогдашнего московского бомонда, представлявшего собой особый замкнутый мир. По словам биографа Грибоедова А.М. Скабичевского, “нравы этой среды представляли ряд поразительных противоречий: здесь мирно уживалась надменная дворянская гордость и не знавшая пределов спесь рядом с подобострастным искательством и азиатским пресмыкательством. Нигде не замечался в такой степени, как здесь, "нечистый дух пустого, рабского, сонного подражанья", и нигде так беззаветно "не отдавали все в обмен на новый лад - и нравы, и язык, и старину святую".
Одной из жриц великосветского культа была Настасья Федоровна, мать Саши. Она имела тяжелый характер и подчиняла себе всё и вся в своем доме. Принадлежа к древнему и знатному роду, она имела столь же знатную родню - князей Одоевских, Нарышкиных, Римских-Корсаковых, графов Разумовских.
Еще одним блюстителем великосветских правил был брат Настасьи Федоровны, Алексей Федорович Грибоедов. Впоследствии Александр Сергеевич изобразил его в своей бессмертной комедии в виде Фамусова. В одном из черновых набросков к “Горю от ума” он писал: “Он, как лев, дрался с турками при Суворове, но потом пресмыкался в передних всех случайных людей в Петербурге, в отставке жил сплетнями. Образец его нравоучений: "Я, брат...".
Свежо предание, а верится с трудом;
Как тот и славился, чья чаще гнулась шея;
Как не в войне, а в мире брали лбом;
Стучали об пол не жалея!

Кому нужда, тем спесь, лежи они в пыли,
А тем, кто выше, лесть как кружево плели.
Прямой был век покорности и страха,
Всё под личиною усердия к царю.
(“Горе от ума”)
“Под гнетом этих двух непреклонных хранителей великосветских традиций и приличий нерадостную пришлось вести Грибоедову в родительском доме жизнь - жизнь, развившую в нем ту меланхолию и нервную раздражительность, которые он впоследствии обнаруживал <…> Каждый шаг его, все повседневное поведение были подвержены строгому контролю и заключены в тесные рамки порядочности; вся будущая карьера была заранее предусмотрена и предопределена, дабы последняя отрасль древнего дворянского рода вполне поддержала достоинство его” (А.М. Скабичевский).
А. С. Грибоедов в отрочестве. Работа неизвестного художника.
В 1803 году Александра отдали в Московский университетский благородный пансион. Через три года мальчик поступил на словесное отделение Московского университета, которое окончил в 1808 году в возрасте 13 лет со степенью кандидата словесных наук.
Еще в студенчестве Александр начал увлекаться писательством, был постоянным участником литературных собраний, читал товарищам стихи собственного сочинения, в основном сатиры и эпиграммы. Мать была категорически против литературных увлечений сына. Она боялась, что писательство будет отвлекать юношу от карьеры. Звание литератора представлялось ей чем-то унизительным с точки зрения московского великосветского кодекса. Она неоднократно пренебрежительно отзывалась о литературных увлечениях сына при посторонних.
После словесного отделения Александр окончил нравственно-политическое, а потом физико-математическое отделения Московского университета. Но тут грянула война, и в Грибоедове проснулся патриотизм. Летом 1812 года, когда Наполеон приблизился к границам России, он вступил в Московский гусарский полк графа П.И. Салтыкова в звании корнета. Прибыв на место службы, он попал в компанию “юных корнетов из лучших дворянских фамилий” - князя Голицына, графа Ефимовского, графа Толстого, Алябьева, Шереметева, Ланского, с некоторыми из них он состоял в родстве.
Только начали формирование полка, как наполеоновские войска вступили в Москву. Полк Салтыкова был эвакуирован в Казань. По дороге корнет Грибоедов простудился и заболел, и его оставили во Владимире. Поправившись, в полк он уже не вернулся – по ходатайству матери был переведен в адъютанты к генералу от кавалерии А.С. Кологривову в Брест-Литовск, где прослужил два года.
После строгой домашней муштры армия показалась Грибоедову раем. “Этим и объясняется то обстоятельство, что, бросившись со всем пылом первой юности в гусарские кутежи и прочие шумные развлечения и излишества, Грибоедов старался превзойти товарищей в подчас не совсем благовидных проказах и шалостях, которыми отличались гусары того времени” (А.М. Скабичевский). То въедет на коне в бальную залу, то во время службы в католическом храме заиграет “комаринского” на органе. Впоследствии Александр писал в письме к своему другу С.Н. Бегичеву: “Я в этой дружине всего побыл 4 месяца, а теперь 4-й год как не могу попасть на путь истинный”.
Однако литературный талант и врожденное благородство вскоре способствовали тому, что гусарские забавы надоели Грибоедову. Своим собутыльникам он придумал прозвище “казарменных готтентотов”. В это время он познакомился с князем А.А. Шаховским, который тоже нес военную службу. Шаховской слыл завзятым театралом, и Грибоедов также начал проявлять интерес к театру. Познакомился Александр также со Степаном Никитичем Бегичевым – 28-летним корнетом, который стал его другом до самой смерти в прямом смысле слова. Бегичев со своим братом Дмитрием также были адъютантами у Кологривова.
К 1914 году относятся первые литературные опыты Грибоедова – “Письмо из Брест-Литовска к издателю”, очерк “О кавалерийских резервах” и комедия “Молодые супруги” (перевод французского оригинала). В 1815 году, будучи в отпуске в Петербурге, он познакомился с издателем журнала “Сын Отечества” Н.И. Гречем и знаменитым драматургом Н.И. Хмельницким.
25 марта 1816 года Грибоедов вышел в отставку, приехал в Петербург и со всем 20-летним пылом окунулся в светскую жизнь и всевозможные развлечения. “ <…> он принес из военной жизни репутацию отчаянного повесы, дурачества которого были темою множества анекдотов, а в Петербурге снискал славу отъявленного и счастливого волокиты, гонявшегося даже и за чужими женами” (Д.И. Завалишин).
“Он был скромен и снисходителен в кругу друзей, но сильно вспыльчив, заносчив и раздражителен, когда встречал людей не по душе. Тут он готов был придираться к ним из пустяков, и горе тому, кто попадался к нему на зубок, потому что сарказмы его были неотразимы” (П.А. Каратыгин).
"Его нельзя было любить иначе, как страстно, с энтузиазмом, потому что пламенная душа его согревала и воспламеняла все вокруг себя. С Грибоедовым благородный человек делался лучше, благороднее; его привязанность к другу, внимание, искренность, светлые мысли, высокие чувствования переливались в душу и зарождали ощущение новой, сладостной жизни. Его голос, взгляд, улыбка, приемы имели какую-то необыкновенную прелесть; звук голоса его проникал в душу, убеждение лилось из уст <...> " (Ф.В. Булгарин).
Пушкин, познакомившийся с Грибоедовым в 1817 году, вспоминал: "Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, - все в нем было необыкновенно привлекательно". Встречаясь, они всегда перебрасывались шуточками, остротами, но близко не сходились – у каждого были свои литературные взгляды и свой круг общения.
В салоне А.А. Шаховского Грибоедов познакомился с молодым поэтом Павлом Александровичем Катениным. Общий интерес к театру и литературе способствовал быстрому сближению молодых людей, причем Катенин на первых порах главенствовал. Он был уже довольно известным поэтом, а Грибоедов только вступил в литературные круги. Катенин вместе со своими последователями боролся “против эстетизма, сглаженности, маньеризма и камерного стиля карамзинистов <...>”, который в то время уже не устраивал литературную молодежь, и Грибоедов с азартом подключился к этой борьбе. Тогда же он познакомился с А.А. Жандром, Ф.В. Булгариным, В.К. Кюхельбекером.
К этому периоду жизни Грибоедова относится работа над комедиями “Студент” (совместно с Катениным), “Притворная неверность” (совместно с Жандром, Шаховским и Хмельницким), “Своя семья, или Замужняя невеста” (в соавторстве с Шаховским и Хмельницким). Есть свидетельство С.Н. Бегичева, что в 1816 году у него уже было написано несколько сцен "Горя от ума", которые он показывал друзьям. От этих набросков ничего не сохранилось. План пьесы был сходен с планами ее позднейшей редакции, но роль Чацкого была еще не ясна, Репетилов в числе действующих лиц не значился, зато присутствовало несколько персонажей (например, жена Фамусова), которые впоследствии были исключены из комедии.
В 1817 году Грибоедов по настоянию матери поступил на службу в Петербургскую Государственную Коллегию иностранных дел, заняв должность сначала губернского секретаря, а позже переводчика. Тогда же фамилия Грибоедова появилась в списках действительных членов масонской ложи "Des amis reunis" (“Соединённые друзья”). Здесь он познакомился с П.И Пестелем, П.Я. Чаадаевым, А.Х. Бенкендорфом. В начале 1817 года 22-хлетний служащий Коллегии иностранных дней стал одним из учредителей масонской ложи “Du Bien”.
“Вот под влиянием этих-то людей он и проникся романтизмом народной самобытности, романтизмом, проявившимся в виде страсти к изучению отечественной истории, народной поэзии и русской старины и оппозиции против слепой подражательности западноевропейским образцам, в какой коснело наше общество со времен Петра” (С.М. Скабичевский).
Чтоб истребил Господь нечистый этот дух
Пустого, рабского, слепого подражанья;
Чтоб искру заронил он в ком-нибудь с душой,
Кто б мог бы словом и примером
Нас удержать, как крепкою вожжой,
От жалкой тошноты по стороне чужой.

Пускай меня объявят старовером,
Но хуже для меня наш Север во сто крат
С тех пор, как отдал все в обмен на новый лад,
И нравы, и язык, и старину святую,
И величавую одежду на другую
По шутовскому образцу.
(“Горе от ума”)
Грибоедов А.С. 1820-е гг. Неизвестный художник.
В это период жизни Грибоедов не избежал глубокого чувства, которое скрывал настолько тщательно, что даже его биографы до сих пор не нашли никаких указаний, что за женщину он любил. Вероятно, это была светская дама, скорее всего, замужняя. Грибоедов говорил, что от этой огненной любви “в грешной своей жизни чернее угля выгорел”. Также он был увлечен танцовщицей Екатериной Александровной Телешовой, возлюбленной генерал-губернатора Санкт-Петербурга Михаила Андреевича Милорадовича.
Екатерина была хороша собой - высокого роста и изящного сложения стройная брюнетка. Грибоедов писал Бегичеву: "Телешова в три-четыре вечера меня с ума свела". Он ходил на каждый спектакль, жадно следя за ней из-за кулис. Все это привело к серьёзному конфликту с Милорадовичем, который разрешила только смерть последнего: прямо из квартиры Телешевой он отправился на Сенатскую площадь под пулю Петра Каховского. Говорили, что именно этот конфликт помешал постановке в 1825 году "Горя от ума" на петербургской сцене.
Грибоедов посвятил танцовщице следующее стихотворение, написанное по поводу ее выступления в роли волшебницы, обольщающей витязя ("Руслан и Людмила"):
О, кто она? - Любовь, харита,
Иль пери для страны иной
Эдем покинула родной,
Тончайшим облаком обвита?

И вдруг - как ветр её полет!
Звездой рассыплется, мгновенно
Блеснет, исчезнет, воздух вьет
Стопою свыше окрыленной <…>
(“Послание к Телешовой”)
Грибоедов отнес стихи в Гречу в "Сын Отечества" и расстроился: ему расхотелось посвящать в свою сердечную тайну весь Петербург. Он даже потерял интерес к Екатерине Александровне и писал верному Бегичеву: “Меня с ног сшибло, что теперь все так открыто, завеса отдернута, сам целому городу пропечатал мою тайну, и с тех пор радость мне не в радость”.
Екатерина Телешова
 В 1817 году Грибоедов принял участие в “четверной дуэли”. Он жил на квартире друга Бегичева графа А.П. Завадовского. Граф ухаживал за знаменитой танцовщицей Авдотьей Ильиничной Истоминой, но ее официальным возлюбленным был молодой кавалергард Василий Шереметев. Грибоедов был знаком с Истоминой, хотя в числе ее обожателей не был, и однажды пригласил танцовщицу на чашку чая в дом Завадовского. Завадовский стал, по собственному выражению Истоминой, “предлагать мне о любви, но в шутку или на самом деле - того не знаю”. В конце концов, Грибоедов отвез Авдотью Ильиничну домой.
В свете крепли слухи, что Грибоедов не просто так поставил Истомину в неловкое положение, что его просила об этом мать Василия Шереметева, которая боялась, что сын, потерявший голову от любви, женится на танцовщице.
Подстрекаемый известным бретером, корнетом лейб-уланского полка А.И. Якубовичем, Шереметев вызвал Завадовского на дуэль. Секундантом первого стал Якубович, второго – Грибоедов. Они оба также обещали драться. Третьим секундантом был приглашен П.П. Каверин, друг Пушкина. Условия были самые жесткие: сходиться с восемнадцати шагов, стреляться - с шести.
2 ноября 1817 года в два часа пополудни дуэлянты встретились на Волковом поле. В последний момент стороны почти примирились. Завадовский извинился перед Шереметевым и обещал никогда более не видаться с Истоминой. Шереметев колебался. Слово было за секундантами. Каверин и даже Якубович стояли за мировую. Но Грибоедов неожиданно для всех сказал: “Мы же дали слово…” После он вспоминал дуэль минута за минутой и никак не мог понять, что толкнуло его сделать такое заявление. “Черт меня дернул!” – досадовал Александр Сергеевич.
Первыми к барьеру вышли Завадовский и Шереметев. Шереметев выстрелил, не доходя до барьера, и промахнулся: пуля задела воротник Завадовского. Завадовский, отличный стрелок, тяжело ранил Шереметева в живот (через сутки тот скончался от ранения). “Поверженный Шереметев навзничь упал и стал нырять по снегу, как рыба”, - вспоминал Каверин.
Поскольку Шереметева надо было немедленно везти в город, Якубович и Грибоедов отложили свой поединок. Он состоялся в следующем, 1818 году, в Грузии, куда Якубович был переведён по службе, а Грибоедов оказался там проездом, направляясь с дипломатической миссией в Персию. Грибоедов был ранен в кисть левой руки и до самой смерти был вынужден носить специальную накладку, хотя и сумел восстановить беглость пальцев для игры на фортепьяно.
После гибели Шереметева Грибоедов захандрил. “Он писал Бегичеву в Москву, что на него напала ужасная тоска, что он беспрестанно видит перед собою смертельно раненного Шереметева, что, наконец, пребывание в Петербурге сделалось для него невыносимо” (С.М. Скабичевский). Грибоедову приписывают “Оду на поединки”, которая начинается следующей строфой:
Доколе нам предрассужденью
Себя на жертву предавать
И лживому людей сужденью
Доколе нами управлять?
Не мы ли жизнь, сей дар священный,
На подвиг гнусный и презренный
Спешим безумно посвятить
И, умствуя о чести ложно,
За слово к нам неосторожно
Готовы смертью отомстить?
В 1818 году, отказавшись от места чиновника русской миссии в США, Грибоедов получил чин титулярного советника и назначение секретарем при царском поверенном в делах в Персии Симоне Мазаровиче. Утверждать, что Александр Сергеевич был рад новой должности, означало бы кривить душой. Он писал Бегичеву: “Я принужден на долгое время отлучиться от всякого общения с просвещенными людьми, с приятными женщинами, которым я сам могу быть приятен. (Не смейся: я молод, музыкант, влюбчив и охотно говорю вздор, чего же им еще надобно?)”
Грибоедов. Портрет незвесного художника
К месту службы Грибоедов отправился спустя два месяца, в конце августа, с кратковременными остановками в Новгороде, Москве, Туле и Воронеже. Москва после долгого отсутствия произвела на него тягостное впечатление. "В Москве, - писал он Бегичеву, покидая Первопрестольную, - все не по мне: праздность, роскошь, не сопряженные ни с малейшим чувством к чему-нибудь хорошему. Прежде там любили музыку, нынче и она в пренебрежении; ни в ком нет любви к чему-нибудь изящному, а притом "несть пророка без чести, токмо в отечестве своем, в сродстве и в дому своем"; отечество, сродство и дом мой в Москве. Все тамошние помнят во мне Сашу, милого ребенка, который теперь вырос, много повесничал, наконец, к чему-то годен, определен в миссию и может со временем попасть в статские советники, а больше во мне ничего видеть не хотят <...>."
По дороге в Тифлис Грибоедов составил подробный дневник с описанием своих переездов. “Таков я во всем: в Петербурге, где всякий приглашал, поощрял меня писать, и много было охотников до моей музы, я молчал, а здесь, когда некому ничего и прочесть, потому что не знают по-русски, я не выпускаю пера из рук <...>".
Лишь 8 марта 1817 года Грибоедов прибыл в Тегеран, а через три месяца переселился в Тебриз, где находилась русская дипмиссия, и принялся за исполнение своих обязанностей. “Дел было много, и все время у Грибоедова было поглощено ими. К тому же вследствие частого отсутствия Мазаровича в Тавризе все дела миссии сосредоточивались в его руках, и он по собственной инициативе с энергией горячего патриота отстаивал интересы России” (С.М. Скабичевский).
Грибоедов хлопотал за участь русских солдат, находившихся в иранском плену со времен кампании 1803 года. Вероломные персы не стеснялись в средствах, чтобы удержать пленных. Для возмущения народа против русской миссии применялись подметные письма, пленных, желающих возвратиться в Россию, подвергали пыткам, подкупали, запугивали рассказами о наказаниях, ожидающих их на родине.
24 августа 1819 года Грибоедов записал в дневнике: "Голову мою положу за соотечественников". Ему было поручено провести отряд русских пленных через российскую границу. В сентябре во главе отряда пленных и беглецов он выступил из Тебриза в Тифлис, куда прибыл уже в следующем месяце. Некоторые события этого путешествия описаны на страницах грибоедовских дневников и в повествовательных фрагментах “Рассказ Вáгина” и “Ананурский карантин”. В январе 1820 года Грибоедов вернулся в Персию.
Однообразная жизнь вдали от родины и друзей, в тоскливом одиночестве, наложила на Грибоедова свой отпечаток. Он писал Катенину: “Веселость утрачена, не пишу стихов, может, и творились бы, да читать некому, сотруженики не русские. О любезном моем фортепиано, где оно, я совершенно неизвестен. Книги, посланные мной из Петербурга тем же путем, теряются".
Грибоедов вновь взялся за пьесу “Горе от ума”. Существует легенда о том, что подвигло его продолжить работу: в 1821 году Грибоедов, постоянно думая о Петербурге, Москве, своих друзьях, о театре, который он страстно любил, лег спать в саду и увидел сон. Во сне ему явились родные места и друзья, которым он рассказывал о своей новой комедии и даже зачитывал некоторые места из нее. Едва проснувшись, Грибоедов здесь же в саду набросал план "Горя от ума" и сочинил несколько сцен первого акта.
Известна история о контактах Грибоедова с зороастрийцами. Иран (Персия) – бывший центр зороастризма, основной религии персов со времен Ахеменидов вплоть до исламского завоевания. Прошел уже не один век с тех пор, как ислам стал главенствующей религией на его территории, однако немногочисленные зороастрийцы живут здесь до сих пор.
Предание о Грибоедове гласит, что зороастрийцы обратили на него внимание во время его первого приезда в Персию. Грибоедов был человеком, исключительно одарённым в духовной области, и должен был пойти этим путем. Ради конечной истины он легко нашел бы в себе силу расстаться со всем, что ему близко, если бы не одно особое обстоятельство: он хотел писать, хотел выразить словами свою душу, что ему никак не удавалось. Умный, блестяще образованный, опытный в житейских ситуациях, он не был по-настоящему наделен даром литературного творчества.
Зороастрийцы с помощью известных только им средств с согласия Грибоедова вызвали у него искусственную гениальность. Он увидел во сне план своей будущей комедии, но, написав её, окончательно исчерпал себя как писатель и не создал после ничего значительного (впрочем, как и до). Ю. Терапиано. Зороастрийская легенда об Александре Грибоедове
 Все произведения Грибоедова, кроме “Горя от ума”, были либо переводами и подражаниями, либо были написаны в соавторстве с более значительными авторами.
В конце 1821 года Грибоедов был послан в Тифлис для сообщения о начавшейся между Персией и Турцией войне и по дороге сломал в двух местах руку. Первая помощь, оказанная ему, была весьма не квалифицированной, и по прибытии в Тифлис руку пришлось ломать снова. По просьбе генерала А.П. Ермолова, командовавшего русскими войсками в Тифлисе, Грибоедов был назначен секретарем по дипломатической части при его особе. Здесь он работал над драмой “1812 год”, по всей видимости, приуроченной к десятилетнему юбилею победы России в войне с наполеоновской Францией.
Были окончены два первых действия "Горя от ума". Но Грибоедов решил, что для завершения комедии у него недостает красок, что московские жизнь и быт за несколько лет, проведенных вдали от Родины, затуманились в его памяти, и в марте 1823 года он взял отпуск на четыре месяца, превратившиеся в два года благодаря попустительству Ермолова, который полюбил Грибоедова как сына. Александр Сергеевич, в свою очередь, судя по письмам домой, отвечал своему начальнику любовью и уважением.
По приезде в Москву Грибоедов остановился у Семена Бегичева на Мясницкой, 42. Мясницкая улица в первой половине XIX века была одной из фешенебельных московских улиц, где проживали представители знатных фамилий. В 1813 году, в процессе восстановления после московского пожара, улица была расширена до 25 метров, каменные дома возводились на новой красной линии.
Бегичев жил в усадьбе, перестроенной из старинных палат в 1793-1802 годах по заказу майора в отставке И.И. Барышникова (архитектор М.Ф. Казаков). В 1823 году Бегичев женился на дочери Барышникова, оставил службу в звании полковника и поселился в усадьбе. Зимой 1823-1824 годов Грибоедов работал здесь над комедией “Горе от ума”, его комнаты располагались в левой части здания. Александр Сергеевич посещал светские мероприятия, внимательно наблюдая за всем, что происходило на его глазах, и, возвращаясь домой, писал разом целые сцены. Здесь же Грибоедов написал свой знаменитый вальс.
С.Н. Бегичев
Весной вместе с семьей Бегичева Грибоедов отправился в их имение Дмитриевское (Лакотцы) Тульской губернии Ефремовского уезда и там продолжал работать над пьесой. Создавая “Горе от ума” как сатирическую комедию нравов, он использовал в качестве образца для подражания классическую пьесу Мольера “Мизантроп”. Главный герой этой пьесы, Альцест, как и Чацкий, представляет собой “злого умника”: оба персонажа яростно обличают пороки общества, в котором живут. “Горе от ума” – первая русская реалистическая комедия, открывшая вместе с трагедией Пушкина “Борис Годунов” реалистический этап развития русской литературы.
Летом Грибоедов отправился в Петербург, где и обнародовал свою комедию. Он был приглашён драматургом Н.И. Хмельницким прочесть пьесу в его доме, в узком кругу друзей. Столица встретила “Горе от ума” триумфально, однако Москва видела в пьесе только пасквиль на всем известных лиц. Разразился скандал, последовали доносы сначала московской, затем петербургской администрации на то, что комедия “Горе от ума” колеблет устои, оскорбляет конкретных заслуженных людей и все дворянское сословие в целом. В такой обстановке хлопоты Грибоедова о том, чтобы поставить пьесу, были обречены на провал. Лишь альманах "Русская Талия", издаваемый Булгариным, опубликовал несколько сцен из нее.
Появление отрывков комедии в "Русской Талии" вызвало ожесточенную полемику по поводу "Горя от ума" в прессе. Сам Грибоедов практически не вступал в полемику по поводу своего произведения. Он испросил разрешения на поездку за границу, которое было ему дано, но вместо этого прожил целый год в Петербурге, по которому ужасно соскучился. В этот период Александр Сергеевич сблизился с литераторами “Полярного кружка” – К.Ф. Рылеевым, А.А. Бестужевым и др.
Декабрист А.П. Беляев так характеризует политическую обстановку первой четверти XIX века: “<...> В период с 1820 года до смерти Александра I либерализм стал достоянием каждого мало-мальски образованного человека. Частые колебания самого правительства между мерами прогрессивными и реакционными еще более усиливали желание положить конец тогдашнему порядку вещей <…> В это же время появилась комедия "Горе от ума” и ходила по рукам в рукописи; наизусть уже повторялись его едкие насмешки; слова Чацкого "все распроданы поодиночке" приводили в ярость; это закрепощение крестьян, 25-летний срок службы считались и были в действительности бесчеловечными <...>”.
Декабристы частично посвятили Грибоедова в свои политические планы. Кондратий Рылеев позднее показывал на следствии: “С Грибоедовым я имел несколько общих разговоров о положении России и делал ему намеки о существовании общества, имевшего целью переменить образ правления в России и ввести конституционную монархию”, “он из намеков моих мог знать о существовании общества”. Александр Бестужев сообщил: “C Грибоедовым, как с человеком свободомыслящим, я нередко мечтал о желании преобразования России. Говорил даже, что есть люди, которые стремятся к этому”.
Александр Сергеевич скептически относился к планам декабристов и посмеивался: "Сто человек прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России". Он прекрасно понимал, что в самодержавной России невозможно ввести республику или конституционную монархию бескровным путем, с помощью “бархатной” революции, как сказали бы сейчас. Новый мир, проектируемый декабристами, мог воцариться только посредством радикального революционного преобразования. Недаром Грибоедов ввел в текст роли Репетилова фразу: “ <…> что радикальные потребны тут лекарства”.
Отпуск Грибоедова закончился в марте 1825 года. Он поехал на Кавказ через Киев и Крым. В Киеве Александр Сергеевич встретился с видными деятелями декабристского движения (М.П. Бестужева-Рюмина, А.З. Муравьёва, С.И. Муравьёва-Апостола и С.П. Трубецкого), а в Крыму - с декабристом Н.Н. Оржицким. Возможно, он передал им какие-то известия или поручения от декабристов Северного общества.
Ни исторические древности, ни красоты природы не радовали Грибоедова. Он скучал по Петербургу и Москве, север властно манил его к себе. Александр Сергеевич пытался вести путевые заметки. "А мне, - пишет Грибоедов Бегичеву, - между тем так скучно! так грустно! Думаю помочь себе, взялся за перо, но пишется нехотя <…> сделай одолжение, подай совет, чем мне избавить себя от сумасшествия или пистолета, а я чувствую, что то или другое у меня впереди".
Вернувшись в Грузию, Грибоедов добровольно участвовал в экспедиции генерала Вельяминова против чеченцев, во время которой написал стихотворение “Хищники на Чегеме”. В это время в Петербурге произошла попытка государственного переворота, которая была жестоко подавлена. Прошли аресты, к следствию было привлечено 579 человек. Был арестован по подозрению в принадлежности к декабристам и Грибоедов. Произошло это в январе 1826 года в крепости Грозная.
Портрет А.П. Ермолова работы Дж. Доу
“Алексей Петрович [Ермолов] сидел за большим столом и, как теперь помню, раскладывал пасьянс. Сбоку возле него сидел с трубкою Грибоедов. Когда мы доложили, что прибыли и привезли фельдъегеря, генерал немедленно приказал позвать его к себе. Уклонский вынул из сумки один тонкий конверт от начальника главного штаба Дибича. Генерал разорвал конверт; бумага заключала в себе несколько строк, но когда он читал, Талызин прошел сзади кресел и поймал на глаз фамилию Грибоедова. Алексей Петрович, пробежавши быстро бумагу, положил в боковой карман сюртука и застегнулся. <…> Я не обратил внимания на Грибоедова; но Талызин мне после сказывал, что он сделался бледен, как полотно” (Н.В. Шимановский).
Ермолов спас Грибоедова от верной гибели: у фельдъегеря было предписание “арестовать коллежского асессора Грибоедова со всеми принадлежащими ему бумагами, употребив осторожность, чтобы он не имел времени к истреблению их, и прислать как оные, так и его самого в Петербург к его императорскому величеству”. Генерал на свой страх и риск дал Александру Сергеевичу время и возможность уничтожить компрометирующие документы.
При аресте был учинен обыск вещей Грибоедова, но никаких бумаг, кроме толстой тетради с рукописью “Горя от ума”, найдено не было. Прощаясь с офицерами, Грибоедов заверял, что скоро вновь присоединится к ним. Его привезли в Петербург и посадили на гауптвахту при Главном штабе, где он провел полгода. Почти никто из подозреваемых не дал показаний в ущерб Грибоедову, а сам он категорически отрицал свою причастность к заговору. Благодаря неочевидности вины и хлопотам высокопоставленных родственников Грибоедов был освобожден с “очистительным аттестатом”. Это было настоящее чудо - почти всех подозреваемых осудили на каторгу.
Грибоедов даже удостоился аудиенции у императора, на которой осмелился просить о помиловании своего друга Владимира Одоевского, однако Николай I счел это за дерзость и приказал дипломату немедленно отправляться обратно на Кавказ. На некоторое время за Грибоедовым был установлен негласный надзор.
В ходе следствия над декабристами расследовался вопрос о причастности к их планам генерала А.П. Ермолова, однако затем материалы этого расследования были уничтожены. Император не любил и даже опасался Ермолова, власть которого на Востоке становилась слишком значительной - его называли “проконсулом Кавказа”. Николай I сместил его с должности и поменял на другого генерала – И.Ф. Паскевича. Грибоедов приходился кузеном его жене, поэтому с Паскевичем у него тоже сложились дружеские отношения.
В сентябре 1826 года Грибоедов вернулся в Тифлис и продолжил дипломатическую деятельность. Он принял участие в заключении чрезвычайно выгодного для России Туркманчайского мирного договора 10 (22) февраля 1828 года. Договор состоял из 16-ти статей. Статья 1 договора гласила: “Отныне на вечные времена пребудет мир, дружба и совершённое согласие между Е. В. императором Всероссийским и Е. В. шахом персидским, их наследниками и преемниками престолов, их державами и обоюдными подданными”.
Новая граница между Россией и Персией устанавливалась по реке Аракс. К России отходили Эриванское и Нахичеванское ханства (Восточная Армения). Правительство Ирана обязалось не препятствовать переселению туда армян, что способствовало объединению армянского народа в составе Российской империи. К России отходила крепость Аббас-Абад с прилегающей к ней территорией. Подтверждалось исключительное право России держать военный флот на Каспийском море. На Иран налагалась контрибуция в 20 млн. рублей серебром (позже сокращенная до 10 млн. рублей).
С русской стороны мирный трактат подписали И.Ф. Паскевич и командированный Министерством иностранных дел действительный статский советник А.М. Обрезков, с иранской - Аббас-мирза и мирза Абул-Хасан-хан. Грибоедов оказал значительное влияние на результаты переговоров. Он выполнял обязанности редактора протоколов конференции, что позволило ему внести некоторые важные уточнения в текст мирного трактата.
Александр Сергеевич лично доставил текст договора на подпись Николаю I в Петербург. Столица приветствовала его выстрелом пушки Петропавловской крепости. Грибоедова пожаловали чином действительного статского советника, наградили орденом Святой Анны в алмазах и состоянием. Теперь он мог позволить себе выйти в отставку и заниматься музыкой и литературой. Вместо этого министр иностранных дел К.В. Нессельроде обратился к дипломату с предложением отправиться в Персию в качестве поверенного в делах.

Заброшенный дом в Тегеране на улице Баге-Ильчи где когда-то находилось посольство
Грибоедову очень хотелось отказаться от назначения. Об этом рассказал он сам Степану Бегичеву: “Старался я отделаться от этого посольства. Министр сначала предложил мне ехать поверенным в делах, я отвечал ему, что там нужно России иметь полномочного посла, чтобы не уступать шагу английскому послу. Министр улыбнулся и замолчал, полагая, что я, по честолюбию, желаю иметь титул посла. А я подумал, что туча прошла мимо и назначат кого-нибудь чиновнее меня, но через несколько дней министр присылает за мной и объявляет, что я по высочайшей воле назначен полномочным послом. Делать было нечего! Отказаться от этого под каким-нибудь предлогом, после всех милостей царских, была бы с моей стороны самая чёрная неблагодарность. Да и самое назначение меня полномочным послом в моём чине <…> я должен считать за милость, но предчувствую, что живой из Персии не возвращусь".
От Нессельроде Грибоедов отправился к литератору А.А. Жандру и, извещая его о своем назначении, заметил: "Нас там всех перережут. Аллаяр-хан личный мой враг; не подарит он мне Туркманчайского трактата!.."
В первых числах июня Грибоедов выехал из Петербурга, чтобы никогда более не возвращаться. "Грустно провожали мы Грибоедова, - рассказывал А.А. Жандр. - До Царского Села провожали только двое: А.В. Всеволожский и я <…>. День был пасмурный и дождливый. Мы проехали до Царского Села, и ни один из нас не сказал ни слова". Грибоедов пробыл три дня в Туле у Бегичева и был очень мрачен. Уезжая, он сказал Степану Никитичу: “Прощай, брат Степан! Вряд ли мы с тобою более увидимся!..”
Георгий Савицкий, «Чтение стихов. Княжна Н.Чавчавадзе и А.Грибоедов»
В Тифлисе Грибоедова ожидало чудесное событие – свадьба! Но он еще не знал об этом: все произошло совершенно внезапно. Грибоедов просто пришёл навестить старого друга князя Александра Чавчавадзе. Его дочь Нину он помнил маленькой девочкой, которую обучал игре на фортепьяно, но теперь его встретила прекрасная девушка, и Грибоедов влюбился с первого взгляда. Потом он заболел желтой лихорадкой, и она его выхаживала. “Нина не отходила от моей постели, и я на ней женился”, - объяснял Александр Сергеевич в письме родным.
“Имея большой успех среди женщин, Грибоедов до тех пор не испытывал еще ни одной глубокой и сильной привязанности. По словам А.А. Бестужева, Грибоедов не любил женщин. <…> Слова Байрона: "Дайте им пряник да зеркало - и они будут совершенно довольны", ему казались весьма справедливыми” (А.М. Скабичевский).
Но теперь Грибоедов испытывал доселе неизвестные ему ощущения. Нина Чавчавадзе “в первую пору своего полного расцвета вызвала в душе его сильное и глубокое чувство любви, присущее лишь человеку, вступавшему в возраст зрелости. Грибоедов женился, когда ему было 33 года, а Нине Александровне не было еще и шестнадцати. Она была в полном смысле слова красавица: стройная, грациозная брюнетка, с чрезвычайно приятными и правильными чертами лица, с темно-карими глазами, очаровывающими всех добротою и кротостью. Грибоедов иначе не называл ее, как Мадонной Мурильо” (А.М. Скабичевский).
Грибоедов так описывает свое сватовство в письме к Ф.В. Булгарину от 24 июня 1828 года: "Это было 16-го. В этот день я обедал у старинной приятельницы (Ахвердовой), за столом сидел против Нины Чавчавадзевой <…> все на нее глядел, задумался, сердце забилось, не знаю, беспокойство ли другого рода, по службе, теперь необыкновенно важной, или что другое придало мне решительность необычайную, выходя из стола, я взял ее за руку и сказал ей по-французски: "Пойдемте со мной,
мне нужно что-то сказать вам". Она меня послушалась, как и всегда,
верно, думала, что я усажу ее за фортепиано <...> мы <...> взошли в комнату,
щеки у меня разгорелись, дыханье занялось, я не помню, что я начал
ей бормотать, и все живее и живее, она заплакала, засмеялась <…> нас благословили, я повис у нее на губах во всю ночь и весь день, отправил курьера к ее отцу в Эривань с письмами от нас обоих и от родных”.
Натела Ианкошвили, «Портрет Нины Чавчавадзе»
В начале осени 1828 года Нина и Александр скоропалительно обвенчались в Сионском соборе Тифлиса. Не была даже соблюдена необходимая формальность - Грибоедов не стал получать разрешение на брак от своего непосредственного начальника Нессельроде. Александр Сергеевич еще не полностью оправился от лихорадки, в церкви от запаха ладана ему стало дурно, и он уронил на пол обручальное кольцо.
<…> Странник, знаешь ли любовь,
Не подругу снам покойным,
Страшную под небом знойным?
Как пылает ею кровь?
Ей живут и ею дышат,
Страждут и падут в боях
С ней в душе и на устах.
Так самумы с юга пышат,
Раскаляют степь <...>
Что судьба, разлука, смерть! <...>
Пару недель молодая чета провела в Цинандали, имении Чавчавадзе в Кахетии. Но времени на счастье не оставалось - Грибоедову пора было ехать в Персию. Нина отправилась с ним. Их сопровождала пышная свита, в караване было сто десять лошадей и мулов. Грибоедов писал друзьям: “Женат, путешествую с огромным караваном <…>
Ночуем под шатрами на высотах гор, где холод зимний. Нинуша моя не жалуется, всем довольна. Я необычайно счастлив <…>”
Когда супруги добрались до резиденции Грибоедова в Тебризе, молодая жена была беременна. Здесь Александр Сергеевич и Нина расстались – навсегда. Он не хотел рисковать ее здоровьем и жизнью и продолжил путь один. “Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…”
С дороги Грибоедов писал жене письма каждый день: “Бесценный друг мой! Грустно без тебя, как нельзя больше <…> Только теперь я истинно чувствую, что значит любить Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан,
но день, два, неделя – и тоска исчезала. Теперь – чем дальше, тем хуже. Скоро и искренне мы с тобой сошлись навек. Целую <…> всю тебя с головы до ног. Грустно”.
В Тегеран посланник прибыл лишь 30 декабря. Въезд русской миссии в столицу был обставлен весьма пышно. Миссия расположилась в просторном доме, Грибоедову были назначены почётный караул и шахская охрана. 24 января 1929 года, за шесть дней до гибели, он писал английскому послу в Персии Джону Макдоналду: “Здесь мне устроили великолепный истинбаль [приём] <…>. На третий день монарх дал нам торжественную и пышную ауди¬енцию <…>. На следующий день после приёма при дворе я начал наносить ответные визиты <…>. Во всяком случае, я весьма доволен таким отношением к себе”.
Основной задачей Грибоедова было добиться от шаха выполнения статей мирного договора, в особенности, выплаты контрибуции по итогам русско-персидской войны. За поражение в войне приходилось расплачиваться всей стране, в персидском обществе росло недовольство.
20 октября 1828 года Грибоедов писал Нессельроде: “Аббас-Мирза велел расплавить в слитки превосходные золотые канделябры и разные вещи из гарема, одна работа которых стоит столько же, сколько самый металл”. По приезде послу принесли алмазные пуговицы, срезанные с халатов жен наследника престола – хан пытался дать ему понять, что разорен и он сам, и его страна, контрибуцию платить нечем.
В январе 1829 года в посольстве укрывались армяне, просившие Грибоедова о помощи с возвращением на родину, которая к тому времени стала частью Российской империи. Среди перебежчиков были две армянки из гарема зятя шаха, первого министра Персии Аллаяр-хана Каджара и евнух-армянин из шахского гарема, знавший всю тайную историю домашней жизни главы государства.
Первый секретарь русской дипмиссии И.С. Мальцов, уцелевший во время резни, рассказывал: “Две женщины, пленные армянки, были приведены к нему от Аллаяр-хана, Грибоедов допросил их в моём присутствии, и когда они объявили желание ехать в своё отечество, то он оставил их в доме миссии <…>
<…> некто Ходжа-Мирза-Якуб, служивший более 15 лет при гареме шахском, пришёл вечером к посланнику и объявил ему желание возвратиться в Эривань, своё отечество <…> посланник уговаривал его остаться в Тегеране, представлял ему, что он здесь знатный человек <…>, но, усмотрев твёрдое намерение Мирзы-Якуба ехать в Эривань, он принял его в дом миссии <…> Шах разгневался; весь двор возопил, как будто бы случилось величайшее народное бедствие”.
Все это послужило причиной для возбуждения недовольства исламских фанатиков, которые начали антирусскую агитацию на базарах и в мечетях. Курьер российского посольства Амбарцум, также оставшийся в живых, свидетельствовал: “<…> каждый день на базаре мы слышали, как муллы в мечетях и на рынках возбуждали фанатический народ, убеждая его отомстить, защитить ислам от осквернения “кяфиром” <…> Мы постоянно держали наготове наши ружья и пистолеты, но посол считал невозможным какое бы то ни было нападение на посольский дом, над крышей которого развевался русский флаг”.
Шах Фетх-Али
В дальнейшем, чтобы загладить свою вину, персы обвинили Грибоедова и сотрудников дипмиссии, что они якобы систематически нарушали этикет шахского двора, действуя порой самым вопиющим образом. Во время аудиенций у Фетх-Али-шаха посол выражал явное неуважение к нему, входя в “зеркальный зал” Гулистанского дворца в обу¬ви, восседал в присутствии шаха в кресле, в переписке называл правителя Персии просто шахом без других титулов. Между тем Грибоедов действовал в строгом согласии с Туркманчайским договором, установившим специальный церемониал приёма русских дипломатов, в том числе с правом сидеть в присутствии шаха.
Кроме того, по мнению правительства Персии, русский посланник был чрезмерно требователен и бескомпромиссен в том, что касалось выплаты контрибуции и выдачи пленных. Однако, согласно XIII пункту договора, Грибоедов мог брать под своё покровительство любых пленных, захваченных начиная с 1795 года и даже проводить их розыски. Оставшиеся в живых сотрудники миссии свидетельствовали, что он не требовал возвращения пленных по своей инициативе, а занимался только теми, кто обращался к нему с просьбой.
Обвинения предъявлялись и людям из свиты Грибоедова. “Считается, что Грибоедов погиб во многом из-за поведения своих армянских коллег: армяне и грузины, сотрудники российского посольства в Тегеране 1829 года, вели себя крайне вызывающе. Они смеялись над гаремами и евнухами, обижали высокопоставленных чиновников шаха и даже пытались увезти с собой оскоплённых армян из гарема шаха” (Мединский В.Р. О русской демократии, грязи и “тюрьме народов”. Москва, 2012).
В день трагедии 30 января с самого утра люди стали собираться в главной мечети, где прозвучали призывы: “Идите в дом русского посланника, отбирайте пленных, убейте Мирзу-Якуба”.
Здесь слово берет “Реляция происшествий, предварявших и сопровождавших убиение членов последнего российского посольства в Персии”, написанная от лица “персиянина”, который находился при русской миссии. Она была отредактирована и отдана для публикации в шотландский журнал братом дипломата Генри Уиллока Джоном Уил¬локом и врачом английской миссии Джоном Макнилом, бывшем личным врачом Фетх-Али-шаха: “Четыреста или пятьсот человек, предшествуемые потрясавшими палками и обнажёнными саблями, направились от мечети к жилищу посланника <…> Дождь камней падал уже во дворы, и крики толпы сливались временами в одно общее ура <…> Волнение увеличивалось всё более и более; раздалось несколько выстрелов, и вскоре народ ворвался во дворы. Несчастный Якуб <…> упал, поражённый бесчисленными ударами кинжала. Слуги Аллаяр-хана схватили женщин и потащили их прочь”.
Показательно, что охранявшие миссию персидские солдаты и офицеры сразу же разбежались. Казалось бы, дело, ради которого толпа совершила нападение на русскую миссию, было выполнено. Однако через полтора часа начался новый штурм: теперь, согласно “Реляции”, еще более многочисленная толпа “была снабжена огнестрельным оружием и к ней присоединились и солдаты разных военных частей”.
Сотрудники русской миссии, защищая ее, демонстрировали истинный героизм. Грибоедов сражался плечом к плечу с остальными. “ <…> самая смерть, постигшая его посреди смелого, неравного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна” (А.С. Пушкин).
“Казаки героически дрались, постепенно отодвигаясь к комнатам. Когда почти все были избиты и толпа приблизилась к комнатам, посол со мною и вместе с двумя казаками лицом к лицу стали навстречу толпе <…>. Оказалось, что он с места ранил нескольких и из ружья убил несколько <…> персов” (Амбарцум).
“Меня отбросили назад, в комнату, где я увидел 17 тел моих товарищей, вытянутых на полу. Левая сторона груди посланника была насквозь проткнута саблей, и мне показали борца, состоявшего в услужении у одного из жителей Тегерана, человека атлетического телосложения и огромной силы, который якобы нанёс ему этот удар” (“Реляция”).
Кадр из фильма "Смерть Вазир-Мухтара"
В результате нападения погибло 37 сотрудников посольства. Войска шаха, призванные защищать дипмиссию, появились только после того, как она была начисто разгромлена, и приняли участие в мародерстве. “<…> изуродованный труп Мирзы-Якуба таскали по всему городу и бросили, наконец, в глубокую канаву. Так же поступили и с другим трупом, который сочли за труп Грибоедова <…>” (“Реляция”).
Когда известия о трагедии в Тегеране дошли до российского императора, он ограничился требованием извинительного письма шаха для себя, наказания виновных и искупительной миссии одного из сыновей Аббас-Мирзы. В Петербург приехал его седьмой сын – шестнадцатилетний Хосров-Мирза, искупительная миссия была принята в Зимнем дворце. Хосров-Мирза передал императору подарки, в том числе знаменитый алмаз “Шах” (88 1/2 карата), который был преподнесён не в качестве дара за голову Грибоедова, а как повод для облегчения финансового бремени шаха. Николай I простил Персии часть контрибуции, а выплату оставшейся рассрочил на пять лет, в итоге большая часть ее не была выплачена вообще. Единственное, что потребовали от персов - вернуть на родину тело российского посла.
Персы извлекли из канавы останки (не факт, что Грибоедова, потому что тело было изуродовано до неузнаваемости, да и времени прошло уже достаточно много). Якобы кто-то опознал его по раненой на дуэли с Якубовичем руке. Тело положили в закрытый гроб и повезли на арбе в Россию. На Кавказе арбу случайно встретил петербургский знакомый Грибоедова - Пушкин. Поэт спросил: “Откуда вы?” - “Из Тегерана”. - “Что везете?” - “Грибоеда”. Пушкин снял картуз и поклонился гробу.
Неизвест. художник. Портрет Нины Чавчавадзе
Скандал был замят, а посла объявили в некомпетентности и сделали выводы, что он и его подчиненные сами спровоцировали нападение на дипмиссию. Однако не все в России поверили в это. Грибоедов заслуженно считался лучшим знатоком Ирана, обладал такими качествами, как деликатность, осторожность и предусмотрительность, был талантливым дипломатом и ответственным человеком.
А далее – толика невероятного: Грибоедов был спасен зороастрийцами, тайно, подземным ходом выведен из особняка российской миссии в Тегеране. О мятеже знали заранее и успели подготовиться: подбросили специально изуродованное тело, которое впоследствии было опознано по искалеченной руке. Спасенный Грибоедов узрел свой путь, отринул все незначительное, наносное (в том числе любовь к жене) и под чужим именем долгое время незаметно жил в среде зороастрийцев. Так говорит легенда. Однако сейчас это уже невозможно проверить и доказать…
От Нины долго скрывали правду – она была беременна, и ей говорили, что Александр Сергеевич болен. Ее перевезли домой, в Тифлис, там она подслушала чей-то разговор и все узнала. Ребенок родился преждевременно и умер спустя час после родов. Однако его успели окрестить и дали ему имя отца – Александр.
Нина Чавчавадзе похоронила мужа в Тифлисе, близ монастыря св. Давида (сейчас там находится пантеон Мтацминда). На его могиле она поставила бронзовый памятник – коленопреклоненная женщина, рыдая, обнимает крест - с надписью: “Ум и дела твои бессмертны в памяти русской; но для чего пережила тебя любовь моя?” После смерти Грибоедова Нина прожила еще 28 лет, но больше так и не вышла замуж и никогда не снимала черного траурного платья. Ее называли “черной розой Тифлиса”.
В 1857 году в Тифлисе вспыхнула эпидемия холеры. Нина отказалась уехать из города и, ухаживая за своими родственниками, заболела сама и умерла. Ее похоронили рядом с Грибоедовым.
...Там, в тёмном гроте - мавзолей,
И - скромный дар вдовы -
Лампадка светит в полутьме,
Чтоб прочитали вы

Ту надпись, и чтоб вам она
Напомнила сама -
Два горя: горе от любви
И горе от ума.
(Я. Полонский)