суббота, 9 декабря 2017 г.

Люди Басманного района. Александр Сухово-Кобылин

 В.А.Тропинин. Портрет Александра Сухово-Кобылина
Выдающийся русский драматург Александр Васильевич Сухово-Кобылин родился 17 [29] сентября 1817 года в богатой и родовитой дворянской семье. Он появился на свет наследником крупнейших в России чугуноплавильных заводов на Выксе, хозяином тысяч крестьянских душ, владельцем обширных родовых имений в пяти губерниях Российской империи. Род Сухово-Кобылиных восходил к Андрею Кобыле (Камбилу) – тевтонскому рыцарю, прижившемуся в России, современнику Ивана Калиты. Отец Александра, Василий Александрович, в качестве офицера гвардейской конной артиллерии участвовал в антинаполеоновской компании, потерял глаз в сражении под Аустерлицем, в 1814 году обстреливал из своих орудий Париж. Выйдя в отставку в чине полковника, он обустроил доставшийся ему в наследство особняк в Москве (ныне Басманный район, Большой Козловский, 13/ Большой Харитоньевский переулок, 17) и женился на Марии Ивановне Шепелевой. В ней была татарская кровь, и, возможно, именно это предопределило ту особую спесь, о которой не раз вспоминали люди, сталкивавшиеся с Сухово-Кобылиным.

"Дом, доставшийся по наследству отцу моему, - вспоминает сестра Александра, Елизавета, - был каменный, старинный, с сенями, построенными сводами и каминами нижнего этажа под сводами. Он был тёмен, комфортабелен, и если бы был отделан по-нынешнему, то считался бы прелестным домом. Он и по-тогдашнему, несмотря на нечистоту стен, весьма обшарпанных <...> считался барским домом. Он находился в Харитоньевском переулке, близ Чистых прудов. Теперь этот квартал заброшен, тогда он был сен-жерменским предместьем Москвы. Все знатоки фамилий жили близко от Чистых прудов" (Елизавета Сухово-Кобылина).
Василий Александрович был предводителем дворянства Подольского уезда Московской губернии, где владел селом Воскресенское (Поповка). Ныне это поселок под названием Птичное Нарофоминского района в Троицком административном округе Москвы. Александр Сухово-Кобылин родился и провел детство в Воскресенском и всегда вспоминал об этом времени как о лучших днях своей жизни.
Б. Харитоньевский пер.
До 17 лет юноша воспитывался и обучался дома, а в 1830-х годах учился в Московском университете на физико-математическом отделении философского факультета. Его конкурсное сочинение “О равновесии гибкой линии с приложением к цепным мостам” было удостоено высшей награды. Университетский приятель Константин Аксаков звал Александра “безумствующим математиком” за привычку самые тонкие материи выводить в математических формулах.
Александр никогда не принимал участия в студенческих забавах, презирал “весёлое товарищество, не справляющееся ни о роде, ни о племени, ни о богатстве, ни о знатности”. Когда любимец студентов молодой профессор Надеждин влюбился в сестру Сухово-Кобылина Елизавету, будучи не ровней ей по происхождению, и даже думал обвенчаться с ней тайком, 17-летний Александр хотел вызвать оскорбителя на дуэль и заявил: “Если б у меня дочь вздумала выйти замуж за неравного себе человека, я бы её убил или заставил умереть взаперти”.
Под влиянием друга детства - А.И. Герцена - Александр увлекся философией, которую впоследствии считал своим истинным призванием. По окончании Московского университета Сухово-Кобылин отправился изучать ее в Гейдельберг и Берлин, а потом совершил турне по Европе, где провел несколько лет.
Будучи одним из самых родовитых и богатых наследников России, Александр вел праздную жизнь, блистал на балах, много времени посвящал скачкам, принимая в них участие в качестве жокея, играл в карты, приударял за светскими красавицами. Он был очень красив и нравился женщинам, но в свете, будучи человеком острым на язык, жестким и независимым, особой симпатией не пользовался.
Воскресенское
Будучи титулярным советником канцелярии военного генерал-губернатора Москвы графа А.А. Закревского, перед которым дрожали городские обыватели, Александр позволял себе дерзко иронизировать насчет своего начальника. "В так называемой зеленой комнате Английского клуба, в которой собиралась избранная публика - молодые люди из самых знатных семейств московского дворянства, он в открытую называл Арсения Андреевича "венценосным рогоносцем". Жена Закревского Аграфена Федоровна, урожденная Толстая, двоюродная тетка Льва Николаевича Толстого, не отличалась верностью своему могущественному супругу. Она вышла замуж за Арсения Андреевича "условно", по настоянию императора" (биограф Сухово-Кобылина В. Отрошенко).
Сестра, писательница Евгения Тур, рассказывала о Сухово-Кобылине как о человеке горячем и неудержимом: он не щадил провинившихся слуг и был способен за обедом разбить посуду “из-за не понравившегося ему блюда”. Крепостные боялись своего сурового барина, "бивавшего из собственных рук”. Кучер писателя, Пименов, говорил об Александре Васильевиче: "К крестьянам относился жестоко. Шапку не снимет кто - изругает. За любую провинность - под суд. Русских особенно не любил".
Писатель Евгений Феоктистов, обучавший племянников Сухово-Кобылина, в своих воспоминаниях характеризует его как безжалостного и холодного человека: “Этот господин, превосходно говоривший по-французски, усвоивший себе джентльменские манеры, старавшийся казаться истинным парижанином, был, в сущности, по своим инстинктам жестоким дикарём, не останавливающимся ни перед какими злоупотреблениями крепостного права. Дворня его трепетала. Мне не раз случалось заметить, что такие люди, отличающиеся мужественной красотой, самоуверенные до дерзости, с блестящим остроумием, но вместе с тем совершенно бессердечные, производят обаятельное впечатление на женщин. Александр Кобылин мог похвастаться целым рядом любовных похождений, но они же его и погубили”.
А. В. Сухово-Кобылин в юности. Дагерротип 1850-х годов
Во время пребывания в Париже в 1841 году Александр познакомился в ресторане “Пале-Рояль” с Луизой Элизабет Симон-Дюманш. Ему было 24 года, Луизе – 22. Она была очень хороша собой – блондинка с нежным румянцем и большими голубыми глазами. В то время никому и в голову не могло прийти, что это знакомство может стать для обоих роковым.
Когда девушка начала жаловаться, что не может найти себе дело по душе, Сухово-Кобылин предложил ей переехать в Россию и дал тысячу франков на путевые расходы. Через год Луиза приехала в Москву и стала гражданской женой Александра. Он снял для нее пятикомнатную квартиру в доме графа Гудовича на углу Тверской улицы и Брюсова переулка (после перемещения в 1930-х годах сейчас здание находится в переулке).
Сухово-Кобылин с Луизой ездили в Воскресенское, где ее прекрасно принимали, поскольку искренность ее любви к Александру была очевидна и не вызывала сомнений. Сама она питала "глубокое уважение и привязанность к его матери и сестре и была с ними в близкой дружбе". Александр чувствовал себя счастливым: "Это было в 1848-1849 гг., мы были с Луизой в Воскресенском. <…> Я ходил по покосу, она пошла за грибами <…> Я начал искать и невдалеке между двух простых берёзовых кустов нашёл её на ковре у самовара в хлопотах, чтобы приготовить мне чай и добыть отличных сливок <…> Я сел, поцеловал ее за милые хлопоты и за мысль устроить мне чай. По ее белокурому лицу пробежало ясное выражение, которое говорит, что на сердце страх как хорошо. Я вдохнул в себя и воздух и тишину этой мирной картины и подумал – вот оно где мелькает и вьется, как вечерний туман, это счастье, которое иной едет искать в Москву, другой – в Петербург, третий – в Калифорнию. А оно вот здесь, подле нас вьется каждый вечер, когда заходит и восходит солнце, и вечерний пар оседает на цветы и зелень луговую".
У Луизы были слуги из числа крепостных крестьян Сухово-Кобылина, собственный экипаж, на открытие виноторгового магазина на Неглинной и бакалейного в Охотном Ряду он выделил ей около 60 тысяч рублей ассигнациями. Однако торговля шла плохо. Сухово-Кобылины организовали для нее новую лавку - по продаже патоки и муки из своих наследственных вотчин.
Луиза занималась столом Александра Васильевича, закупала провизию, выполняла небольшие поручения членов семьи. Несмотря на это, положение ее было неопределенным и двойственным. Принятая в семье Сухово-Кобылиных, она не была официальной женой Александра Васильевича и не могла появляться с ним в обществе - "писала себя вдовою, но была девица".
Предполагаемый портрет Луизы Симон-Дюманш
Постепенно парижский блеск Луизы стал меркнуть, и любовь сошла на нет. Горячая натура Сухово-Кобылина бросала его в объятия других женщин. В 1850 году он познакомился с 25-летней Надеждой Ивановной Нарышкиной, урожденной баронессой Кнорринг – “ <...> женщиной из лучшего московского общества и очень на виду”, как писал о ней молодой Лев Толстой своей тетушке Т.А. Ергольской. Она была замужем за князем А.Г. Нарышкиным.
Всегда окруженная толпой поклонников, красавицей в высших московских кругах Надин не считалась: её описывали как женщину “небольшого роста, рыжеватую, с неправильными чертами”. В то же время Нарышкина обладала “какою-то своеобразною грацией, остроумной болтовней, тою самоуверенностью и даже отвагой, которая свойственна так называемым "львицам” (Е. Феоктистов), могла поддержать разговор и вела себя уверенно. Нарышкина буквально потеряла голову от Сухово-Кобылина.
Луиза и Надин знали о существовании друг друга и, естественно, не питали взаимных теплых чувств. Более того, мадемуазель Симон-Дюманш ревновала к удачливой сопернице и подумывала вернуться домой во Францию. По свидетельству горничной Дюманш - Пелагеи Алексеевой - "иногда случалось, что она с Кобылиным что-то крупно говорила, и Кобылин, как бы с сердцем, хлопнет дверью и уйдет".
7 ноября 1850 года, накануне Михайлова дня, Луиза Симон-Дюманш устроила у себя обед - пригласила приятельницу Эрнестину Ландер и друга Кобылина – С.П. Сушкова, а также молодого человека С.А. Панчулидзева. После обеда они поехали кататься по бульварам - от Тверских ворот до Мясницких, оттуда на Кузнецкий мост в кондитерскую Люке, потом к Эрнестине - от нее Луиза возвратилась домой. В девять вечера она отпустила кучера, но вскоре снова покинула дом и больше не возвращалась.
На следующее утро Сухово-Кобылин, не застав Луизу в съемной квартире, попытался организовать частные поиски: отправил курьера к Эрнестине Ландер, посетил знакомых, которых француженка могла навестить. Слуги утверждали, что барин “никогда прежде не был так встревожен об отлучке Дюманш”.
Днём 9 ноября на заседании Купеческого собрания Сухово-Кобылин обратился к московскому обер-полицмейстеру Ивану Лужину и сообщил ему о своей тревоге за судьбу Луизы. Тот отдал распоряжение об опросе извозчиков, однако ни один из них не вспомнил пассажирку “в меховом салопе и шляпе”.
В тот же день казак Андрей Петряков обнаружил “в расстоянии от Пресненской заставы около двух с половиной верст от вала, коим обнесено Ваганьковское кладбище”, лежащее в сугробе тело женщины лет тридцати пяти. Согласно полицейскому протоколу, погибшая была среднего роста и прекрасно одета - в клетчатом зелёном платье, шёлковых белых чулках и чёрных бархатных полусапожках.
Полицейский доктор Тихомиров при осмотре установил, что у потерпевшей перерезано горло. “Врачебный осмотр установил глубокий перерез горла и боковых сонных артерий, большую опухоль и кровоподтеки около левого глаза; рубцы, ссадины и кровоподтеки на левой руке от плеча к локтю и на левом боку, перелом трех ребер с раздроблением кости <…>”.
Возле тела сохранился санный след. Вероятно, женщину убили в другом месте, а у ограды Ваганькова просто выбросили. Судя по следам копыт, экипаж сначала свернул в сторону от дороги, а затем направился в направлении Москвы. Вызванные на опознание крепостные крестьяне Сухово-Кобылина - Галактион Козьмин и Игнат Макаров - узнали в погибшей “иностранку Луизу Ивановну, живущую в доме Гудовича”.
Вначале предположили, что Луизу убил извозчик. Они нередко не брезговали уголовщиной, чтобы обчистить богатого пассажира. Однако женщина не была ограблена: в ушах и на руках нетронутыми находились ювелирные украшения, волосы скрепляла черепаховая гребёнка, в кармане убитой лежала связка ключей.
Гибель Луизы привела Сухово-Кобылина в отчаяние. “Этот суровый человек рыдал, как ребенок, беспрерывно повторялись у него истерические припадки, он говорил только о ней и с таким выражением горя и любви, что невозможно было заподозрить его неискренность” (Е. Феоктистов).
С уходом из жизни Луизы Сухово-Кобылин постоянно испытывал чувство потерянности и одиночества. Раньше его нередко раздражали сцены, которые она устраивала в припадках ревности, но теперь он ощущал непередаваемую пустоту. О глубине своей утраты и чувстве вины перед Луизой Александр Васильевич писал своей сестре Евдокии (Душеньке): “ <...> моя потеря огромна, и что я никогда не найду привязанности, которая могла бы сравниться с этой. Только раз в жизни можно быть так любимым”.
Н.И. Нарышкина
Видя, как тяжело Сухово-Кобылин переживает смерть Луизы, Нарышкина взяла на себя часть ритуальных забот во время подготовки к похоронам Симон-Дюманш. “С того дня, как огласилось убийство, она почти не покидала Кобылина, находилась постоянно в обществе его родных и отважно махнула рукой на то, что станут рядить. Она самозабвенно погрузилась в его горе, выражавшееся открыто и сильно” (Станислав Рассадин. “Гений и злодейство, или дело Сухово-Кобылина”). В те дни “Нарышкина сделалась притчей во языцех, ужасные минуты переживал её муж” (Е. Феоктистов).
Во время допроса Надежда Ивановна сообщила, что никогда не встречалась с Симон-Дюманш. Использовав все свои связи, семья Нарышкиных добилась, чтобы ее участие в следствии было незначительным. В декабре 1850 года Надин получила “свидетельство на выезд за границу” и уехала в Париж. В июне 1851 года она родила во Франции девочку, отцом которой был Сухово-Кобылин. Ее назвали Луизой. Будучи единственной наследницей своего отца, Луиза Сухово-Кобылина после смерти Александра Васильевича получила в наследство имение Кобылинку, дом на юге Франции и право на издание всех его произведений.
Вскоре Нарышкина сошлась с братом Наполеона III, виднейшим государственным деятелем герцогом Морни. Биограф Морни характеризовал ее как начитанную, образованную, красивую женщину с замечательными "ручками и ножками ребенка", обожающую театр. После смерти мужа Надин стала супругой известного драматурга и театрального деятеля Александра Дюма-сына, автора “Дамы с камелиями”. В последствии Сухово-Кобылин и Дюма подружились, Александр Васильевич принимал участие в воспитании дочери, а в 1883 году официально удочерил ее.
В ночь после обнаружения тела Луизы Симон-Дюманш были арестованы “дворовые люди” Сухово-Кобылина, которые прислуживали на Тверской. Это были 20-летний повар Ефим Егоров, 18-летний кучер Галактион Козьмин, а также горничные - 27-летняя Аграфена Кашкина и 50-летняя Пелагея Алексеева (она скончалась в 1853 году в тюрьме, не дождавшись приговора). Обер-прокурор Сената К.Н. Лебедев, который по просьбе министра юстиции занимался изучением материалов дела, впоследствии писал: “Грустно видеть этого даровитого Сухово-Кобылина, поглощённого интригами, и этих крепостных, отданных господином в рабство своей французской любовнице”.
В течение пяти дней - с 12 по 16 ноября - во флигеле особняка на Страстном бульваре, 9, где временно проживал Сухово-Кобылин, были проведены три обыска. Во время первого на стене в коридоре, возле плинтуса, были обнаружены два кровавых пятна, одно из них – “продолговатое на вершок длины в виде распустившейся капли, другое - величиной с пятикопеечную монету, разбрызганное” (из протокола обыска). Кроме того, замытые следы крови были замечены “в сенях около кладовой” и на крыльце. Правда, вскоре обнаружилось, что кровь куриная: повар резал птицу к обеду.
При повторных обысках следователи просматривали документы и письма Александра Васильевича. Лев Толстой в письме дальней родственнице Татьяне Ергольской рассказывал: “При аресте Кобылина нашли письма Нарышкиной с упрёками ему, что он её бросил, и с угрозами по адресу г-жи Симон <…> Предполагают, что убийцы были направлены Нарышкиною”. Нашли письма самого Кобылина Луизе, и также с угрозами: "Скверная, дрянная, я готов биться об заклад, что Вы рыскаете по городу. Я Вас высеку и буду строг, как римский император. Ни слезы, ни стоны, ни мольбы не тронут меня - предупреждаю Вас заранее".
Ознакомившись с рапортами и протоколами, московский генерал-губернатор подписал постановление об аресте Сухово-Кобылина. Александра Васильевича привезли в частный дом Мясницкой полицейской части (в Москве XIX века, поделённой на 17 частей, слово “частный” означало “относящийся к деятельности части”). За 100 лет до этого он был главным строением усадьбы сенатора, действительного тайного советника Ф.А. Остермана.
Мясницкая полицейская часть
В этом доме провел свои ранние детские годы поэт Федор Тютчев, а теперь Сухово-Кобылин сидел здесь в “секретном чулане” вместе “с ворами, пьяною чернью и безнравственными женщинами”. Сразу после ареста ему устроили одиннадцатичасовой допрос. Настораживало то, что он в частном разговоре верно указал направление поисков пропавшей женщины, а также “многократно изъявлял опасения, не убита ли она”.
Вырисовывалась следующая картина преступления. В вечер убийства Луиза высматривала своего сожителя возле дома Нарышкиной. В это время Надежда Ивановна подняла шторы и поцеловала Кобылина у нее на глазах. Симон-Дюманш ворвалась в дом и устроила безобразную сцену. Взбешенный Александр Васильевич ударил ее подсвечником и, попав в висок, убил наповал, а затем приказал слугам вывезти тело за город.
Этот сюжет передавался в Москве из уст в уста, писатель Пётр Боборыкин даже воспроизвёл его в своих воспоминаниях. Однако Сухово-Кобылин все отрицал. Во время допросов он повторял, что его последняя встреча с Симон-Дюманш произошла 6 ноября в доме Гудовича. В вечер исчезновения Луизы, 7 ноября, он проводил время “в доме губернского секретаря Александра Нарышкина”, в присутствии не менее пятнадцати свидетелей.
По словам Александра Васильевича, домой он вернулся во втором часу ночи, что может подтвердить камердинер, который помогал барину готовиться ко сну. Во флигеле Сухово-Кобылин обнаружил записку от Симон-Дюманш: Луиза напоминала, что ей нужны деньги на текущие расходы, и изъявляла желание встретиться. Утром он отправился в дом Гудовича.
Впоследствии в письме, адресованном Николаю I, Александр Васильевич рассказывал, что после допроса его вывели из тюрьмы, посадили в закрытый экипаж и после двухчасовых перемещений по Москве отправили в одиночную “секретную” камеру, где продержали трое суток. За это время арестованного ни разу не вызвали на допрос и держали в полном неведении относительно судьбы его близких.
Мясницкая полицейская часть с надстроенной пожарной каланчой. (Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»)
Высший свет отвернулся от Сухово-Кобылина. Однако он неожиданно обрел поддержку богемы - литературных и театральных кругов. Ещё до оглашения приговора актёр Михаил Щепкин с воодушевлением принял пьесу Александра Васильевича “Свадьба Кречинского”. Н.А. Некрасова не смутила неоднозначная репутация Сухово-Кобылина: в 1856 году Николай Алексеевич напечатал его первую пьесу в одном номере журнала “Современник” с произведением Льва Толстого “Два гусара”. Открыто принял сторону драматурга и публицист Влас Дорошевич, написав: “А.В. Сухово-Кобылин был жертвою судебной ошибки”.
17 ноября решено было поместить в одиночную камеру повара Ефима Егорова (слуг держали вместе). Во время допросов он давал сбивчивые ответы, выглядел растерянным и демонстрировал “нерешительность высказать нечто тяготящее его совесть”. Для того чтобы повар имел возможность побыть наедине с собой, он был переведён в Серпуховскую частную тюрьму.
Вечером 20 ноября, после допросов, проведённых приставом Стерлиговым, Ефим Егоров признался в убийстве Луизы Симон-Дюманш. По его словам, 7 ноября он пришёл в дом Гудовича, чтобы узнать, каким будет меню на следующий день. Хозяйки дома не оказалось. Ожидая её, повар болтал на кухне с другими слугами, и те жаловались, что “Луиза Ивановна” в последнее время постоянно пребывает в дурном настроении и стала слишком придирчивой. Повар вместе с молодым кучером Галактионом Козьминым решили убить Симон-Дюманш. Ночью они проникли в спальню госпожи, задушили её подушкой и нанесли несколько ударов чугунным утюгом.
Горничные Аграфена Кашкина и Пелагея Алексеева облачили тело Луизы в платье. Егоров и Козьмин выехали с ним на санях за Пресненскую заставу и выбросили его в придорожный сугроб. Ефим для верности перерезал мёртвой женщине горло. Вернувшись на Тверскую, повар и кучер увидели, что горничные уже сделали в квартире уборку. Убедившись, что следов преступления в спальне нет, Егоров и Козьмин отправились в трактир на Моховой, где просидели почти до утра. Трое других слуг в целом подтвердили рассказ Егорова.
В заключение Егоров сказал, что не жалеет об убийстве Дюманш, “потому, что она была злая и капризная женщина; много пострадало по её наговорам людей, в том числе сестра моя Василиса Егорова, которую отдали за мужика замуж“.
Два дня спустя, 22 ноября, Сухово-Кобылина, находившегося в одиночной камере, освободили под подписку о невыезде. Практически это означало, что его все равно считают убийцей, а засудить не могут из-за недостатка улик. 13 сентября 1851 года Московский надворный суд вынес приговор, по которому Егорова и Козьмина ссылали на каторжные работы на 20 и 15 лет соответственно. Ссылка ожидала и горничных. Третий пункт приговора гласил: “Сухово-Кобылина, ни в чём по сему делу невиновного, к суду не привлекать”.
Через два месяца Ефим Егоров и остальные слуги отказались от прежних показаний. Егоров показал, что частный пристав Стерлигов во время допросов подвергал его истязаниям: закручивал руки, подвешивал на крюк, морил голодом и жаждой, избивал и якобы показал ему письмо от Сухово-Кобылина, в котором за дачу признательных показаний Ефиму были обещаны “1500 руб. сер., свобода родственникам и ходатайство об облегчении участи”. Горничная Аграфена Кашкина изложила первоначальную версию: Луиза Симон-Дюманш ушла из дома вечером 7 ноября 1850 года и с той поры никто её живой не видел.
Спустя два года дело снова передали в Следственный комитет. Письма, о которых говорили повар Ефим Егоров и кучер Галактион Козьмин, не были найдены, а частные приставы Хотинский и Стерлигов “отрицали своё участие в подкупе” крепостных Сухово-Кобылина. Пока шло следствие, в Ярославле за мошенничество арестовали отставного поручика Георгия Скорнякова. На следствии он показал, что его знакомый Сергеев предложил помещику Сухово-Кобылину избавиться от надоевшей француженки за 1000 рублей. Чтобы обеспечить себе алиби, Александр Васильевич отправился вечером в гости. Сергеев спрятался в одной из комнат и, когда Симон-Дюманш вернулась домой, перерезал ей горло ножом, а труп вывез за город.
 Сухово-Кобылин за работой в имении Кобылинка
Сухово-Кобылин зимой находился в Выксе и работал над пьесой “Свадьба Кречинского”, начатой во время первого ареста. Весной его вызвали в Москву и предложили явиться в Мясницкую полицейскую часть “для прохождения некоторых формальностей”. Там Сухово-Кобылину предъявили постановление об аресте и направили сначала в городской арестный дом на Большой Калужской, затем на гауптвахту, расположенную в Тверской части Москвы.
За полгода, проведённые драматургом в тюрьме, следственная комиссия не обнаружила новых материалов в деле об убийстве Симон-Дюманш. В ноябре 1854 года Александр Васильевич был освобождён вместе с камердинером Макаром Лукьяновым на поручительство своей матери “полковницы Сухово-Кобылиной с обязанностью представлять означенных лиц когда и куда требуется”.
Драматург был подвергнут “строгому церковному покаянию для очищения совести за прелюбодейную связь Сухово-Кобылина с Симон-Дюманш, продолжавшуюся около восьми лет и разорвавшуюся жестоким смертоубийством”. 11 декабря 1855 года в церкви Воскресения на Успенском Вражке, находящейся неподалёку от дома, где жила Луиза, в присутствии чиновников, полицейских и многочисленной праздной публики прошла процедура публичного церковного покаяния Сухово-Кобылина.
Александр Васильевич писал по этому поводу: “Куда ведет судьба, не знаю. Странная судьба, или она слепая, или в ней высокий, сокрытый от нас разум. Сквозь двери сырой сибирки, сквозь Воскресенские ворота привела она меня на сцену Московского театра <…> Теперь далее ведёт судьба - публичному позору и клеймению предаёт честное имя, и я покорен тебе, судьба, - веди меня, я не робею, не дрогну <…>”.
Жестче всего Сухово-Кобылин судил себя сам за то, что так или иначе явился погубителем единственной души, которая его искренне и бескорыстно любила - не понял, не пожалел, не вступился. Он ходил в Лефортово, на Введенское кладбище, подолгу стоял у могилы Луизы и просил ее “ <...> о мирном, тихом, уединенном и полезном окончании жизни”.
В мае 1856 года министр юстиции граф В.Н. Панин подготовил документ, в котором указал, что в деле не нашлось “улик, требуемых законом”. То же самое касалось и слуг, которые не могли “по правилам закона быть признаны изобличёнными”. В 1857 году Мария Ивановна Сухово-Кобылина обратилась с письмом к императрице и добилась высочайшего приказа министру юстиции прекратить дело.
В октябре 1857-го Государственный совет оправдал всех подозреваемых, а полтора месяца спустя приговор был подтверждён императором Александром II. Это решение Сухово-Кобылин встретил равнодушно: “Я до того истомился, что известие это ровно никакого влияния на меня не произвело”. Ему вернули его бумаги, паспорт и номинально - доброе имя, но репутация его навеки осталась запятнанной клеймом убийцы, поскольку виновные в смерти Луизы Симон-Дюманш не были найдены.
Отсутствие улик, а также высокие связи и огромные деньги освободили молодого помещика и его слуг от незаслуженного наказания. “Не будь у меня связей да денег, давно бы я гнил где-нибудь в Сибири”, - уже по закрытии дела говорил Сухово-Кобылин. Он не скрывал, что после открытия уголовного дела ему не раз поступали предложения о взятках: “ <…> бывает уголовная или капканная взятка, – она берётся до истощения, догола! <…>”. Главный следователь за 50 000 рублей предлагал снять обвинение. Один из чиновников, получивший от Александра Васильевича крупную купюру, на глазах у писателя проглотил её.
Сидя в тюрьме, от скуки и чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Сухово-Кобылин создал свою первую и самую популярную пьесу – “Свадьбу Кречинского”. “Каким образом мог я написать комедию, состоя под убийственным обвинением и требованием взятки в 50 тысяч рублей, я не знаю, но знаю, что написал Кречинского в тюрьме - впрочем, не совсем, - ибо я содержался (благодаря защите княгини Гагариной и Закревского) на гауптвахте у Воскресенских ворот. Здесь окончен был Кречинский” (А.В. Сухово-Кобылин).
Афиша премьерного спектакля «Свадьбы Кречинского» в Малом театре. 1855 г.
В пьесе проявилось своеобразие литературных интересов Александра Васильевича, его увлечение Н.В. Гоголем. В качестве сюжета был выбран ходивший в московском обществе анекдот: шулер и картежник Кречинский, со всех сторон обложенный кредиторами, сватается к дочери помещика Муромского Лидочке, за которой дают хорошее приданое. Пользуясь отъездом Муромского, он “одалживает” у Лидочки на пару часов её булавку с крупным бриллиантом и… закладывает её в ломбард, получая таким образом деньги, чтобы заткнуть рот кредиторам, достойно принять у себя невесту и ее родню, а там и приданое подоспеет.
В последний момент вместо булавки с бриллиантом Кречинский умудряется подсунуть процентщику точно такую же по форме булавку со стекляшкой, а настоящий бриллиант торжественно возвращает Лидочке. В конце концов обман раскрывается, свадьба срывается, порок наказан, и только Лидочка, влюбленная в Кречинского, отдаёт свой брильянт разъярённому процентщику в качестве залога за “жениха”.
Критик Д.П. Святополк-Мирский отмечал, что по известности текста “Свадьба Кречинского” может соперничать с “Горем от ума” и “Ревизором”. В качестве комедии-интриги пьеса не имела в русской драматургии равных, за исключение разве что “Ревизора”. Характеры Кречинского и Расплюева принадлежали к самым запоминающимся во всей портретной галерее русской литературы, а крылатые словечки персонажей комедии прочно вошли в обиходную речь.
Освободившись из-под стражи, Сухово-Кобылин отправился в Петербург, чтобы представить пьесу в цензурный комитет, однако сразу сцепился со своим цензором, чиновником Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии К.Л. фон Гедерштерном. “Объяснение с ним было резкое, – вспоминал Александр Васильевич. – Он восстал на слог, который признал тривиальным и невозможным на сцене, и когда я намекнул ему на его некомпетентность как германца судить мой русский слог, то он, бросивши на меня свирепый взор, объяснил мне коротко, что пиэссу мою запрещает”.
Ни один из известных актеров Москвы и Петербурга не пожелал взять “Свадьбу” для бенефиса, а П.М. Садовский предсказал ей полный провал, заявив, что она вряд ли может быть воспроизведена на сцене (впоследствии он был, по мнению Сухово-Кобылина, лучшим исполнителем роли Расплюева). Друзья Кобылина, которым он читал пьесу, хвалили и смеялись, она распространялась в списках, но протолкнуть ее на сцену не представлялось возможным.
С большим трудом Александра Васильевича уговорили прочитать “Свадьбу” в присутствии актёра Малого театра С.В. Шумского. Кобылин читал неохотно, готовясь услышать свежую порцию критики – он больше не доверял актёрам. Но Шумский с первых же сцен стал буквально рвать у автора рукопись, чтобы поставить её на свой бенефис в Малом театре. Было всё-таки получено разрешение цензора, шли репетиции, наконец была объявлена премьера, которая состоялась 28 ноября 1855 года.
Успех был ошеломляющий. Зал был полон, зрители вопили от восторга. Сухово-Кобылин писал матери в Петербург: “Вчера давали пиэссу - впечатление сильное, успех большой, но мог бы быть и больше. Публика была озадачена, была кабала, последнее действие взяло свое. За ложи платили до 70 рублей серебром, всё было набито битком. Завтра дают опять, и уже мест нету, всё взято. Меня вызывали, но я не вышел. Не стоят они того, чтобы я перед ними поклонился”.
Через некоторое время “Свадьбу” поставили в Петербурге – и тоже с аншлагами. Цех драматургов и театральных критиков реагировал сдержанно: им был неприятен внезапный успех какого-то выскочки.
 «Свадьба Кречинского» в постановке театра им. Вс. Мейерхольда, 1933 г.
Директор Императорских театров обеих столиц А.М. Гедеонов с целью получения доходов от постановок пьесы обманул Сухово-Кобылина: договор о поспектакльной оплате, дававший автору право на получение трети кассовых сборов со всех постановок пьесы в течение двадцати лет был в одностороннем порядке аннулирован им, и задним числом составлено постановление, гласившее, что пьеса передана автором в контору театров на условиях бенефисной оплаты. Это означало, что сразу же после выплаты гонорара за первую постановку пьеса переходила в собственность Императорских театров.
Для верности новый договор был подписан у министра двора графа В.Ф. Адлерберга, под контролем которого находились Императорские театры. Когда через несколько месяцев Александр Васильевич узнал во всех подробностях о мошенничестве Гедеонова, им овладел приступ бешенства, но поделать что-либо было уже невозможно: министр императорского двора не мог объявить, что поставил подпись на подложном документе.
Через два года стараниями графа Адлерберга Гедеонов лишился своей должности и навсегда исчез из театрального мира России. Но свое дело он сделал. “Все мои ходатайства о гонораре, - жаловался Сухово-Кобылин журналистам, - оставались тщетными. После тяжелых испытаний в эпоху Дубельта, от которого зависела цензура пиэсс, лишение меня авторского гонорара было новым ударом. Пиэсса была собственностью театров и свободно ставилась на сценах обеих столиц”.
“Свадьба Кречинского” была продолжена пьесами “Дело” (1861) и “Смерть Тарелкина” (1869), в которых были усилены мрачный драматический гротеск и сатирическое звучание. Проблемы, которые автор поднимает в драме “Дело” - рост хищничества в обществе, алчная погоня за деньгами, бессилие честных патриархальных дворян отстоять себя от посягательств хищников и защитить свою правду и свои права.
Чиновники, не сумев получить денег от нищего Кречинского, обращают взор на Лидочку Муромскую. У её отца есть состояние: теперь дело чиновников – раскрутить его на взятки. "Богом, правдою и совестью оставленная Россия - куда идешь ты - в сопутствии твоих воров, грабителей, негодяев, скотов и бездельников?" - риторически вопрошает Сухово-Кобылин.
Драматург выступает в пьесе как обличитель государственной системы современного общества. Носительницей зла, хищничества и обмана показывается государственная бюрократическая машина, которая выступает как “обидчик”, творящий беззакония. Из-за резко отрицательного изображения чиновничьего мира пьеса была запрещена к постановке. Впервые напечатана она была за границей, а на сцене была показана в значительно урезанном виде петербургским Александринским театром только в 1882 году.
В пьесе “Смерть Тарелкина” изображается противоречие внутри бюрократического лагеря: оказывается, сами угнетатели угнетены, создатели зла в мире ненавидят мир за это зло. Элементы эксцентрики и буффонады, приемы трансформаций и переодеваний заимствованы Сухово-Кобылиным из творческой практики французских театров малых форм.
В пьесе, названной комедией-шуткой, нет положительных персонажей: по выражению Тарелкина, “людей нет - все демоны”. Ее сюжет образует борьба маленького человека Тарелкина с главой чиновничьего ведомства Варравиным, подобная взаимному пожиранию пауков в банке. Образ прощелыги и шулера Расплюева в роли блюстителя порядка и “спасителя отечества” - крупнейший вклад драматурга в литературную сокровищницу отрицательных образов крепостнически-самодержавной России. Надгробное слово Тарелкина над собственным трупом - шедевр сатирического изобличения либерализма.
“Смерть Тарелкина” была допущена к представлению только осенью 1899 года под изменённым заглавием “Расплюевские весёлые дни”, но успеха не имела.
Святополк-Мирский писал в 1920-х годах, что пьесы “Смерть Тарелкина” и “Дело” являются сатирами, по словам самого Сухово-Кобылина, рассчитанными не на то, чтобы зритель смеялся, а на то, чтобы он содрогнулся. В них настолько сильна злость, что рядом с данными пьесами Салтыков-Щедрин кажется просто безобидным. Драматург использовал здесь методы неправдоподобного окарикатуривания и гротескного преувеличения, подобно тем, какие применял Гоголь, но намного яростнее и бесстрашнее.
Лишенные доступа на сцену, пьесы “Дело” и “Смерть Тарелкина” не получили достойной оценки современников. Критики отмечали несценичность “Дела”, отсутствие в нем драматического действия, живых и глубоких характеров. И совсем уничтожающей была оценка “Смерти Тарелкина” - пьесы, которую сам драматург считал своим лучшим произведением. “Это довольно пустой фарс, основанный на переодевании и самом невероятном анекдоте”, - писал “Вестник Европы”.
А. В. Сухово-Кобылин, 1900 г.
Все три пьесы трилогии в России были изданы в 1869 году под заглавием: “Картины прошедшего”, а полностью поставлена трилогия была Всеволодом Мейерхольдом в Александринском театре лишь в 1917 году. Отсутствие заслуженного признания со стороны критики, трудности продвижения пьес на сцену отвратили Сухово-Кобылина от занятий литературой. Вторую половину своей жизни он провел, занимаясь хозяйством в своих родовых имениях.
Александр Васильевич начал хозяйничать в своем имении Кобылинка, выписал из-за границы различные машины, устроил образцовое хозяйство, посадил на своих землях лес. Во время одной из поездок во Францию он познакомился с Мари - девушкой из хорошей семьи - и сделал ей предложение. Дядя Мари слышал о его деле и представлял жениха чем-то вроде Синей Бороды, вся ее семья была встревожена, но невеста не хотела верить дурным слухам. С молодой женой Кобылин вернулся в Россию, но ее климат оказался губительным для Мари де Бульон. Она умерла от туберкулёза ровно через 10 лет после смерти Луизы.
Это новое несчастье едва не убило Кобылина, но он продолжал развивать свое имение, занялся философией. Значительная часть его философско-мистических рукописей была уничтожена пожаром в ночь на 19 декабря 1899 года в усадьбе Кобылинка (ныне Кобылинский хутор Плавского района Тульской области). Уцелевшие и восстановленные рукописи составили собрание текстов "Учение Всемира".
Прижизненных публикаций философских трудов Сухово-Кобылина не было. Его идеи не распространялись и не пропагандировались. Он, подобно Н.Ф. Федорову и К.Э. Циолковскому, был философом-космистом: считал Вселенную домом человечества. Выход в космос он считал неизбежным, как неизбежно взросление и возмужание, но детство свое, по его мнению, человек должен провести на планете Земля.
Сухово-Кобылин считал, что единственным и абсолютным предметом философии достойно быть лишь человечество и его будущее. Однако в действительности он развил учение о бытии (Всемире), обществе и его составляющей техносфере. Основными характеристиками философии Сухово-Кобылина являются эволюционизм, прогрессизм в становлении человека и общества, выход человечества на космическую арену действия с развитием его духовности. Человечество, достигшее высшего развития, становится богоподобным.
Сухово-Кобылин представлял себе развитие цивилизации в виде трех основных стадий: теллурическое, земное человечество заключено в границах земного шара; солярное выходит в пределы Солнечной системы; сидерическое (всемирное) обитает в бесконечности Вселенной. При этом вся история человеческого рода представляет собой процесс трансформации материи в дух и за счет этого бесконечного приближения к Богу. Именно становление духа как становление разума, развитие сознания есть основное содержание эволюционного процесса. И лишь формой, демонстрирующей эти стадии развития, становится пространственный масштаб.
Между преобладающим типом человека и типом самого общества существует прямое соответствие. Чувственному человеку соответствует земное общество, рассудочному – солярное, разумному – звездное.
В общественном устройстве XIX века Сухово-Кобылин находил признаки солярного рассудочного человечества. Солнечное человечество в представлении автора не является совершенным. Рассудочный тип человека характеризуется индивидуализмом, беспринципностью, жаждой наживы. Познание феноменальной стороны мира, множественности разрозненных вещей и явлений даже на этой стадии не дает возможности проникнуть умственным взором в глубину цельного бытия. Типичным представителем солярного человечества является человек обыденный, конечный, эмпирический. Он еще не поднялся до логического богопознания, до понимания бесконечности мирового бытия.
В 1867 году Сухово-Кобылин вновь встретил женщину, близкую ему по духу - англичанку Эмилию Смит, страстную поклонницу верховой езды и хороших сигар. Престарелый отец Александра, Василий Сухово-Кобылин, буквально влюбился в Эмилию – она напоминала ему покойную жену. Но над семейной жизнью Сухово-Кобылина будто висел рок: пышущая здоровьем англичанка простудилась, катаясь верхом, и скоропостижно скончалась от пневмонии 27 января 1868 года.
Имение Новинское
В 1871 году Александр Васильевич по совету К.Д. Ушинского устроил в своём имении Новинское Мологского уезда Ярославской губернии, куда он также часто приезжал, учительскую семинарию, просуществовавшую до 1914 года и выпустившую сотни учителей. После пожара семинария была переведена в Углич, ныне это Угличский педагогический колледж. В Новинском сохранились дом и парк усадьбы Сухово-Кобылина.
В 1900 году Александр Васильевич продал остатки своих земельных угодий в России, купил на Лазурном берегу, в городке Больё-сюр-Мер недалеко от Ниццы небольшую виллу "Ma maisonette". Там он поселился вместе со своей дочерью от Нарышкиной Луизой, у которой к этому времени умерли муж – маркиз Исидор де Фальтан – и горячо любимая маленькая дочь. “Смерть нашу семью не покидает”, - писал Александр Васильевич своему другу Николаю Минину.
Луиза Сухово-Кобылина (дочь), в замужестве маркиза де Фальтан. 1870 г.
В мае 1900 года, во время празднования 150-летия русского театра в Ярославле, давали среди других спектаклей “Свадьбу Кречинского”, и пожилой драматург специально приехал на спектакль из Франции. В 1902 году литературная деятельность Сухово-Кобылина получила признание: вместе с Горьким он был избран почетным членом Российской Академии наук.
“Его вилла в Больё стояла на пригорке у самого берега моря. Небольшой кабинет с двумя трехстворчатыми окнами находился на втором этаже. Из его окон <…> “открывался чудный вид на окружающие виллы, сады и гладкую, голубую, безбрежную даль Средиземного моря”. На эту безбрежную даль он смотрел целыми днями, сидя в венском кресле-качалке перед распахнутыми окнами. В нем еще оставалось что-то от той страстной кобылинской натуры, которая заставляла его делать всё с “апостольским жаром” - сочинять, строить, хозяйствовать, заниматься спортом, вегетарианствовать. Теперь он проповедовал солнце. Круглый год он “брал солнечные ванны”, утверждая, что они спасают от всех недугов” (В. Отрошенко).
Однажды 85-летний писатель простудился у открытого окна своей виллы и 24 марта 1903 года скончался в Больё-сюр-Мер от воспаления лёгких. Его похоронили на местном кладбище. На панихиде в Петербурге, в церкви на Моховой, собралось всего 6 человек. Луиза умерла в 1939 году и была похоронена рядом с отцом, но в 1988 году их прах был извлечён из могил и запечатан в урну, которая до настоящего времени находится в специальном хранилище.
 Мемориальная доска на кладбище Больё-сюр-Мер близ Ниццы установлена в 2009 году
Многие, знавшие Сухово-Кобылина, подтверждали, что над его кроватью до конца жизни висела бледная пастель в золоченой рамке, изображающая миловидную женщину в светло-русых локонах, которая держит в руке цветок и грустно улыбается. На старости лет драматург вспоминал: “Сколько событий, катастроф, забот, огорчений, планов, превратившихся в дым, и действительно существовавшего, но исчезнувшего навеки. Я переношусь в прошлое, которое часто представляется настоящим. Туманный образ Луизы <…> смотрит на меня, не спуская голубых любящих глаз. В этих глазах две слезы. На шее рана, в сердце рана <…> Боже мой, как же это я не знал, что я так ее любил. Прощай, прошедшее, прощай, юность, прощай, жизнь”.
Дом на Тверской ул., где снимала квартиру Луиза Симон-Дюманш